1730 год. Август. Переэкзаменовка (СИ) - Кучер Павел Алексеевич - Страница 68

– Аня, погоди. Вы только про особенных людей заливали, которые только и способны тут прижиться. А теперь выходит – их сделать можно? Чего ж, тогда, в 1917-м не сделали? А вы сами, если народа мало?

– Ну, можно, – чего грустно-то так отвечает? – Ну и сделали, – пауза, – Ваши, в 1917 году. А вышло, как с ручным медведем. По-людски жить заставили, а удовольствия ноль. Среди людей косолапому тошно. Он-то 'в люди' лез не просто так, тайно надеясь, стать 'царем зверей'… Не на 'все равны'. Прикинь облом!

– Ы-ы-ы-ы… Переведи на человеческий язык! С барами понятно, а мужики чем провинились? Что они хотели, то и получили… Свободу, равенство и братство! Не так? – крутит головой так, аж волосы веером…

– Дим, природа, она своё требует. Полное равенство живой натуре противно. На птицефабрике же был, цыплячьи драки видел? Маленькие, желтенькие, пушистенькие, всего вволю, а каково бьются зло – упорно, насмерть! – и это они про меня знают… 'Мы все под колпаком у Мюллера!' В натуре… Хорошо, отвечу.

– Не трынди! Им специально, красный свет включают, что бы кровь черной казалась и вообще, видно друг друга было плохо. Тогда цыплята не дерутся, почти. А так – да. Забивают клювами, как не фиг делать.

– Сильные слабых?

– Естественно!

– А что бывает, если в один загон отсадить только сильных, а в другом – оставить только слабых?

– Бьются ещё пуще, каждый с каждым. Раз явного признака превосходства нет – только драка остается. А клювик слабый, а силенок мало и сразу свалить соперника мочи нет, вот и тюкают… часами. До смерти… – Черт! Опять намекаешь, что силком дарить всем людям равноправие для них самих вредно? Тогда как?

– Тогда – как у нас. Если каждый может прибить каждого, легко и без напряга – драки прекращаются. И вражды нет… Вообще… Как у кашалотов, – взбодрилась, хихикнула, – Оружие и связь – 'два в одном'.

– Не вижу логики…

– Смотри! Известен факт – чем лучше зверь вооружен, тем строже у него внутривидовая мораль. Ну, и наоборот. Человек, как тварь божья, – хмыкает, – имеет слабую совесть. Ни когтей, ни клыков, ни копыт с рогами. Сущая обезьяна шкодливая, вот… И что?. Можно ему нравственность того… подкрепить. Протезом.

– Пистолетом? – кивает. Хе, 'совесть с самовзводом'… То-то офицерьё, а особенно отставники, как заходит разговор о легализации короткоствола для нас, для русских, немедленно впадают в приступ буйного помешательства… Ажно криком давятся, от искреннего негодования. Знают, получается! Помнят! Гы-гы…

– У китов этих, кашалотов, интересно устроено. Смотрят на мир через прицел ультразвуковой пушки. Даже совсем маленькие. Самые мирные и незлобливые звери на свете. Самые страшные морские хищники. Естественных врагов нет вообще. Внутривидовой борьбы тоже. И ничего, живут… А вот человек, – мнется, – Самый страшный сухопутный хищник, но природного оружия нет… Потому и маемся. На подпорочках…

– То есть, у меня теперь, через ваши тренировки с пальбой, ожидается внутренний раздрай?

– Не-а! У людей, которые тебя раньше знали, будут с тобой проблемы. Самому, изнутри не заметно как поменялся, а обратно уже ходу нет… и очень глаза режет. Враги есть? – ну и вопрос! Пожимаю плечами…

– Ты как бабка старая рассуждаешь! Откуда знаешь такое?

– Чужое знание, ваше… – вдруг потягивается сонно, – Дима, давай завтра, а то я тебе такого расскажу, что не уснешь. Под тебя же подстраиваюсь! От сознания своей силы гордость рождается. Не прощают её…

Девице определенно в кино играть. Сейчас изображает скорбь мировую и печаль. То ли свою историю вспоминает, то ли мою судьбу прорицает. А всего вернее – выпендривается. Тоже мне – роковая загадка…

– Внятнее пояснить можешь? Что бы заснул, а не головоломками мучился, – в ответ пожимает плечами.

– Ну, например, ты больше не сможешь что-то просить, вообще ничего, даже милостыню. В принципе!

– Ерунда. Сколько ветеранов-инвалидов, сразу после войны милостыню просили! Сталин для них даже специальный концлагерь организовал. Что бы глаза не мозолили… – та-а-ак, кажется, я сболтнул лишнее…

– Сам придумал или набрехали? – куда и сонная нега девалась! Ноги на ширине плеч, руки в боки, из глаз искры. Тон такой, что чувствую – за утвердительный ответ можно схлопотать… Взбодрилась!

– По телевизору, передача была, несколько раз повторяли. И в газетах…

– А-а-а! – успокоилась, – Телевизором вам знатно головы морочат! Сами не понимаете, что он за дрянь.

– Тогда, что неправда? Специальный лагерь для фронтовиков-инвалидов, или что они нищенствовали?

– Ложь то, что они были фронтовики! Человек, который сам стрелял-убивал, в атаки ходил, и страх на войне оставил, милостыню просить не может. Никогда! Он, скорее, с голоду подохнет! – смягчилась, – Это как раз то, что я тебе говорила. Словами, доказать нельзя. Только – самому, из души, почувствовать. Лично. Или, тоже лично, по соседям и родне заметить, которые ярко другими, навечно гордыми, с войны пришли…

– Аня, лагерь-то, специальный, точно был. И нищие были, причем, именно те, кто без рук и без ног, по поездам и базарам, на форме, военными орденами звеня, Христа ради кусок хлеба просили, – ага, съела?

– Дим, а ты бы головой подумал, зачем специальный лагерь понадобился именно для этих инвалидов? Почему, все остальные увечные, сидели по обычным кутузкам? – зло это у неё выговорилось, с подвохом.

– Мало ли… Подлость свою, диктатор, от людей прятал. Калеки за него жизнь отдавали, он их… Чего?

– Глупость ляпнул! Веришь тому? – елки! Ощерилась, вот-вот укусит!

– Аня, ты что, сталинистка? – осеклась, удивленно моргает глазищами, – Ой, я забыл, что вы не наши…

– Это ты глупый, – уперлась руками в стол, – Ваш Сталин добрый. Он, жадных дураков, от смерти спас! За ношение чужих боевых наград, во все времена, насмерть убивали. В тюрьме и подавно. Нельзя их было в общие лагеря сажать. Но, и на воле их оставить было нельзя – фронтовики-то домой возвращались. Их сами поубивали бы… наверное… К моменту организации того лагеря, думаю, вовсю начали. Если кто настоящий фронтовик, то фальшивого он сразу узнает. Озвереет! Ветеран на паперти – абсурд. Оттого и спохватились.

– Хочешь сказать, нищие тупили, что со смертью играют? Раз не воевали? Мало ли где человек может травму получить… Гм… Вроде наших, ряженых 'чеченцев' на вокзалах, получается…

– Ну да, – воодушевилась, – О чем толкую! Штатским эффект объяснять попусту – не врубаются… Пока ваши мужики на фронте дрались, в тылу этим 'инвалидам войны' подавали хорошо… последнее. Кто знал? Им тыловики верили. У вас-то войны редко… Это здесь, постоянно, стрельба или набеги. Четко знают, чем воин, крови хлебнувший, от мирного пейзанина отличается. Хотя, вот ты же, через руки, уже чуть понял? – прислушался, к своим ощущениям… Черт его знает? Замнем… Собственно, я в нищие никогда и не рвался…

– Тогда, значит, я, как ветераны, по присутственным местам скандалить буду? Справедливость хотеть?

– С 'Наганом' в руках? – смеется, – Вряд ли. Тебе противно будет… Наши не просят… Как дядя Вася!

Встали факты, рядком, в голове на полочку. Дядя Вася, да, справедливости не ищет, он её утверждает. Силой. Через турникеты-загородки просто перешагивает, а слуг народа… учит ходить по шнурку. Запомним.

– Чего же тогда эти твои супер крутые фронтовики коммуниста Жданова, в блокаду, не пристрелили?

– За что?

– Посреди страшной голодухи зимы 1942 года он тайные пиры, в Смольном, закатывал, а после, что бы вконец не разжиреть, вокруг того же Смольного лыжах бегал. Спортом занимался… Э-э-э… Ты чего?

Если бы взглядом можно было испепелить, я бы уже дымился кучкой золы. Блин, пигалица, а смотрит 'сверху вниз', хотя реально, 'снизу вверх'. Плохо смотрит. Исключительно плохо! Прокололся я в чем-то.