9. Волчата - Бирюк В. - Страница 78

В первые дни марта 1169 года, ехал я по Киевской горе в двор боярский, где встал, после разгрома киевского, князь Ропак.

Было хмурое, серое, туманное утро. Сырое, холодное, промозглое. Холодные капли висели в воздухе, и лицо моё было мокро. В воздухе стоял мерзкий запах мокрого пожарища. Снег, и без того грязный от сажи и пепла недавно сгоревших домов, усадеб, церквей начал оседать и открывать взору всю ту гадость, которую прикрывал он целую зиму, а особливо — последнюю неделю, своим чистеньким белым покрывалом. Помимо множества разнообразных экскрементов городских и домашних животных, людей и птицы, являлись на поверхность и непогребённые ещё мертвецы, и части тел их, и всевозможное имение их, брошенное ли, поломанное ли. Киевские погорельцы копались в этих отбросах, споря между собой да с тучами воронья, кормившегося с того же.

Ссора между предводителями нашего похода дошла к тому часу до последней грани. Победа наша, взятие «на щит» «матери городов русских», во всякий день могла обернуться погибелью. Недавние победители — полки суздальские и смоленские готовы были с не меньшей отвагой и геройством вцепиться друг в друга, в страшной сече вырезая своих вчерашних боевых сотоварищей.

Будучи едва ли не важнейшей причиной этой взаимной нелюбви русских князей, дошедшей уже до едва прикрытой злобы, я не мог даже и пытаться примирить их. Ибо изменения, коих добивался князь Андрей были, в немалой их части, внушены ему мною самим. Ни сам я, ни уж тем более князь Андрей, по свойству характера его, отступить не могли. Ибо сие означало бы нашу неправоту. И — «Погибель Земли Русской» менее чем через 69 лет.

Однако и боевая победа наша над недавними союзниками была бы несчастием. Чему радоваться, взирая на побитые лучшие полки русские?

Меня пустили во двор, где немногих людей моих спешно окружили оружные смоленские воины. Пустили и в хоромы, занятые князем. Вот тогда я и рассказал Ропаку историю о тайных жене и сыне его. Вернул подарок его — золотые серёжки покойной. После же подведя к окну, указал на людей моих, окружённых его гриднями, на подростка, стоявшего меж ними и державшего повод моего коня.

– Ты ведь так и не женился, Ропак. И сыновей у тебя не народилось. Пойдём, князь, познакомлю тебя. С отроком, с Пантелеймоном.

Свита княжеская стояла в изумлении, когда мы шли через двор. Меня не зарезали прямо в палатах, не вкинули в поруб с заломленными руками, просто — не вышибли с позором. По обычаю русскому хозяин провожает маловажного или неприятного гостя до верха лестницы, среднего — до середины. И лишь особо важного и особо любимого — до нижней ступеньки. Князь Ропак проводил меня до середины двора. Посмотрел на белёсые волосы, на твердеющие, как у него самого, высокие скулы…

– Отдай мне его.

– Человек, хоть бы и отрок при коне, не вещь, чтобы его из кармана в карман перекидывать. Я пришлю его тебе нынче вечером. Сеунчеем для связи меж нами.

Гридни скалились, «аки волки голодные». Но мы выбрались целыми с того двора. А в полдень, на княжьем совете, когда две главные партии русских князей — Юрьевичи и Ростиславичи — сцепились намертво, когда уже ни сил, ни желания, ни аргументов уговаривать друг друга — не осталося, тогда я задал свой простой вопрос:

– Быть ли Великому Князю Андрею государем Всея Руси по новине?

И отвечая по старшинству, Роман-Благочестник, старший из Ростиславичей, ответил:

– Нет.

Во дворе стало тихо. Во всём граде Владимирове. Почти две тысячи гридней обоих сторон, заполнявшие княжеское подворье, уже нащупывали мечи свои, уже выбирали взглядами противников себе, когда Ропак, сидевший подле Романа, не поднимавший до того взгляда своего от пола, глянул на брата и чётко сказал:

– Да.

И ещё Олег Черниговский, сын Свояка, сказал «да», и согласились «старцы» наши. И митрополит согласился. И тогда Роман, оставшись один против многих, принёс общую клятву.

В прежней моей России о Святославе-Ропаке мало что знают. Разве что: «Святослав женился в 1170 на неизвестной, сведения о потомстве отсутствуют». И в том же году умер. А как, почему…. Но это уже другая история.