9. Волчата - Бирюк В. - Страница 71

Тёркин был прав. Но… доктора нет.

Алу притащил всё требуемое и ещё сапоги от Артёмия. Большие. Но не маленькие же! Намотал по две портянки, пошли. В избу где Гостимил остался. Алу я на крыльце оставил. Дверь не заперта — Борзята вернуться должен был. Внутри… темно. Начал на ощупь обходить избу — что-то зацепил, носом кувыркнулся. Впереди вскрик, тревожный со сна:

– Кто? Кто здесь?!

– Это я, Ванька. Борзята под лёд провалился, тебя зовёт. Быстрее.

Я никогда не вру, точно — зовёт. С того света.

Впереди что-то шевельнулось, меня ветром обдало. У печки зашуршало. Потом там кремешок застучал, огонёк появился. Видно — Гостимил огарок раздул. Смотрит на меня подозрительно.

– А ты чего?

– Бегом бежал. Сапог потерял. Вот — споткнулся, упал.

Ну какие могут быть злые козни от замёрзшего неуклюжего подростка, который на ровном месте спотыкается да на пол валится? А елнинские мои дела… давно это было, со сна такие страсти вспоминать…

Гостимил, полез на карачках под лавку за сапогами. Когда вылез задом, я ударил его молотком в наклонённую голову. Огарок стоял на полу, где он под лавкой сапоги искал. А молоток бил сверху — в темноте видно плохо. Но Гостимил углядел — вместо затылка я попал ему в край лба. Ошеломил. А что делал мастер Борзята в аналогичной ситуации? Когда он — меня? Достал верёвку, обмотал бесчувственного. Гостимил как раз начал в себя приходить, дёргаться. Вдруг он вскочил на ноги и кинулся к выходу. Молодец. Только чуть подправить траекторию. Прямо к кадушке с водой.

Он наскочил на неё с разбега животом, замер в полусогнутом состоянии. Мне осталось только ещё раз стукнуть его по затылку молотком. И, ухватив за волосы, навалившись всем телом, вдавить его голову в воду.

До скольких я прошлый раз считал? Когда попа топил? Странно: русская идиома — «утопить как котёнка». Ни одного котёнка ещё не утопил. Как-то всё больше по «мужам добрым».

Сколь много нового я выучил за время пребывания на «Святой Руси»! Интересно: нормальный попаданец постоянно учит аборигенов. А я наоборот — сам учись. И лошадей запрягать, и лебедей бить, и мужей топить.

«Мама, научи меня плохому». Да уж, мать моя, «Русь Святая», многому ты меня выучила и учению твоему — конца-края не видать. Так как он сегодня говорил: «топить надо утопленников»? Всё? Не булькает?

Дальше — уже повторение пройденного. Ободрать покойника, мешок, санки, верёвка. Опять «рублёвые» глаза у Алу:

– А… эта…

– Ты всю ночь спал, ничего не видел и не слышал.

– А как же? Ты ж говорил…

– Ты плохо слышишь? Повторить?

– Нет. Евсахиби.

Ну, можно и так.

Вытащились во двор, вытащились со двора. Кажется, кто-то из поварни выглядывал. Но не вылез. И псы из конуры — только шевелится там что-то тёмное. Снова — «трамвайные пути» и мы по ним. Наверное, есть и ближе проруби. Ночь, темно, не видать — идём по колее. «Вагон идёт в депо». «Вде» — «по», а «вде» — «под». Под лёд.

– Вопросы?

– Нет. Евсахиби.

Похоже, хан Боняк — крепкий мужик. Вон как своего ублюдка выдрессировал.

При возвращении обнаружили запертые ворота и калитку. Пришлось снова барабанить. Хозяин только глянул в прорезь, но выходить не спешит.

– Чего ночью лазите, беспокоите? Не спиться? — Так и прыгайте по улице до утра.

– А что ж ты, мил человек, про главное не спрашиваешь?

– Чего надо — то и спрашиваю! А чего это — главное?

– А ты глянь в избу — прежних-то постояльцев нет. А вещи и кони — на месте.

– И чего?

– А того. Пропадёт что — с тебя спрос будет. Ты Борзяту видал. Не боишься, что твою требуху по забору развесят? Под его шуточки.

Дядя бурчал-бурчал, но калитку открыл. Алу — в одну избу, я — в опустевшую. Надо бы с барахлом разобраться. Но сил нет — завернулся в тулуп и спать.

…

Хозяин смотрел косо — подумывал ещё серебра срубить. Но у меня… у меня и в прошлой жизни так бывало — улыбаться перестаю. Не потому что не хочу, а просто губы не складываются. А вот скалиться по-волчьи — получается. Хозяин посмотрел, подумал и… передумал. А я стал с барахлом разбираться. Никаких секретных документов, разных там шифровок, явок, паролей. Только кусок пергамента с записями. В одной — несколько слов. Такого-то числа «крещён Пантелеймоном младенец Мстислав от честных родителей Святослава сына Ростислава и…» дальше неразборчиво.

Младенца назвали правильно: по деду — Мстиславу Великому и дяде — Изяславу (Пантелеймону) Блескучему. Но — ненадолго. А чего я, собственно, переживаю? Ну, утопили девчонку двадцатилетнюю с пятилетним мальчонкой. Так Борзята в своём предсмертном монологе всё объяснил: Русь спасали. Сотни семей от вдовства и сиротства оборонили.

Это ж людей жалко! А это Рюриковичи — чего их жалеть. Они ж не люди — они ж владетельные особы! У нормального человека могут быть нормальные чувства, любовь к жене, к детям. А эти… Кто выше сел, кто удел богаче взял, кто перед кем первым в двери прошёл, кому первым кланяться, кому — в лобик целовать, а кому — в плечико… Фигурки в династической игре. Сами — играются, сами — бьются-ломаются. Лишь бы нас, нормальных людей, не затрагивали.

Только… покоя от них не дождёшься. И не только войнами и разорениями достают, но и идиотскими иллюзиями. Типа патриотизма, верности, стойкости. Вон во Вщиже местные патриоты верно и стойко стояли за своего Магога. Кучу народу положили, город сгорел. А зачем? Любовь к Родине против любви к России — это для здешних русских людей нормально?

Тут могут прирезать ни за что. Виноват, это на мой взгляд — «ни за что». А для них изменение перспективы престолонаследия третьего племянника двоюродной снохи при использовании «лествицы» в варианте «с учётом зятьёв»… — вполне причина. Это ж князья Русские! Соль земли.

Когда посторонний человек попадает в это кубло… Как эта девочка из Остра… Я даже лица её не видел. Сына её хоть несколько секунд… Этого… Пантелеймона… А его-то за что?! А за то, что его родители сошлись… не по понятиям. Этой… русской аристократии. Впрочем, почему именно «русской»? Все так живут.

Вот и осталось от них: кусок страницы церковной книги с записью о крещении, да небольшие золотые серёжки. Мне когда-то в Киеве говорили: золотые серёжки — на рождение первенца. Подарок, наверное, от юного папашки. И короткая берестяная грамотка. Без «от кого — кому». Просто: «оныя особы сгибли от сабель поганых чего собственно очно был довидчиком».

И куда теперь это? Борзята как-то невнятно говорил про какого-то Демьяна-кравчего. А кому тот служит? Роман, князь Смоленский, вроде бы в деле. Но, наверняка, сделает вид, что первый раз слышит. А потом придавит меня к чертям собачьим. Ростик, Великий Князь… ему нынче не до того. Но если он с Изей разберётся… к нему с этой историей соваться — смерти подобно. Даже муж этой девочки, Ропак… У него могли за это время измениться приоритеты. Боярышни в Новгороде… дебелые. Да и сыновний долг — отца слушаться. Может, и вздохнёт с облегчением. Типа:

– Вот же беда какая! Поганые наскочили! Ну, на всё воля божья.

И пойдёт себе дальше княжить. Где-нибудь.

Мораль? Заткнуться и забыть. Немногие вещички прибрать, про дела эти — не болтать. И — прими господи души невинно убиенных. Утопленных за рюриковизну.

…

Мы отсыпались и отъедались. Артёмий начал менять цвет лица на менее покойницкий. Курт тыкался во всюда, до чего мог дотянуться. Но, при моём появлении немедленно пытался ползти ко мне. Я засовывал его под рубаху и терпел: волчонок пытался вытащить из меня пупок. Хорошо, что у него ещё зубы не выросли. Синеглазый ревновал, ухватывал волчонка за всё, что не попадя и тащил играть. Алу целый день ходил сонный. Сворачивался калачиком в любом неподходящем месте. Но на мой голос испуганно вскакивал и, не просыпаясь, вопил:

– Да, евсахиби!