9. Волчата - Бирюк В. - Страница 61

За очередным мыском ветерок пахнул запахом конского пота. Я уже говорил — резковатый парфюм. Можно вместо нашатыря. Оно примерно так и подействовало — глаза малость открылись.

Впереди, в десятине места, стояли дровни. Лошадка нервно мотала головой, переступала ногами, но вперёд не шла. Потому что ещё дальше, прямо на колее, стоял князь-волк. Мужичок с топором приплясывал у саней, матерился и махал своим оружием в сторону волка. Что тот отвечал — мне слышно не было.

Нас не замечали, пока мы не подошли к саням. Возгласы аборигена доходили до меня очень смутно. Да и не интересны они мне. На санях сидела замотанная женщина. Со свёртком на руках. Кормящая мать? Да, это выход. Хотя бы временный. Выкармливать щенком женским молоком? Да разве можно?! Преступление с прегрешением! Унижение с извращением! Непотребство с непристойностью!

Согласен. Верю. Но — не ново. В Императорской России крепостных крестьянок так применяли для барских борзых. Чем я хуже какого-нибудь отставного надворного советника? А щенок у меня — лучше.

Зря я волчару «дюралевой миской» ругал — вывел он нас очень чётко. Хотя не удивительно: «волка ноги кормят» — русская народная мудрость. На полсотни вёрст от логова, стая не только знает все тропинки и достопримечательности, но и контролирует всё происходящее. А уж где новый ягнёнок заблеял или ребёнок запищал… Всякое маленькое и слабенькое — наиболее пригодно в пищу.

Баба смотрела на меня затуманенным взором. Больная какая-то? У психов молоко не заразное?

Ни слова не говоря — губы замёрзли напрочь, я забрался в стоящие дровни. Меховой свёрток она не отдавала. Сразу начала тихонько выть. Тогда я просто принялся расстёгивать на ней одежду. Она дёргалась и сопротивлялась. Но не сильно — руки заняты. Со стороны запряжённой кобылы пошёл поток беспорядочных звуков типа:

– Эт хто? Эт шо? Откеля взявши? Ты шо творишь?! А ну отлезь! Геть паскудник приблудный зашибу!

Меня звуки мало затрагивали. Ну, попалась говорящая кобыла. Чего только на «Святой Руси» не бывает. Внезапно мощная длань хозяина экипажа выкинула меня из саней. Тут я обиделся. И потому что — снова мордой в снег, и потому что — брюхом об лёд. А у меня там… нехорошо так бить кормящего кобеля.

На ноги я поднялся. Но было уже поздно: мужик не только выкинул меня из саней, но и вздумал наступить на меня ногой, вздев в небеса своё топор. Что он хотел этим сказать — осталось невысказанным. Обычные волки, догоняя добычу, делают по снегу прыжки до пяти метров. Мои… больше.

У волка — вся морда в крови. Оскал, с которого капает. У мужика… вырвана шея. Вместе с воротником. Оттуда ещё плещется. Кобыла, испуганная броском зверя, рванула в сторону, запуталась в постромках и застряла в сугробе. Где и кричит по-лошадиному. Из-под перевёрнутых саней слышен голос хозяйки. Она тоже визжит не по-человечески. В сугробе сидит Алу. Вот он молчит — язык проглотил. Глаза… пугачёвскими рублями.

Мои собственные попытки поставить дровни на полозья успехом не увенчались. Пришлось снимать вожжу, привязывать к бортику, на второй конец — петлю пошире. К этому моменту я уже просто бурчал себе под нос. Чтобы слышать свой голос, чтобы не застопориться от усталости:

– Где этот… «Бессмертный волк серебряный как снег»? Иди сюда. Ну что ты на меня так смотришь? Вы меня зачем позвали? Вашего волчонка выходить? — Ну так и иди в упряжь. И не смей на меня скалиться — сам покусаю. Слушай, зверюга. Ты, конечно — «Вождь и вечный воин». Но вот конкретно здесь и сейчас мне нужна просто тягловая сила. Нам с тобой чего? — Нам — «канона нет». Но есть долг. Ездовых волков в природе не наблюдается. Но когда очень хочется, то можно. Если мы с тобой санки не перевернём, бабу не вытащим, то все наши усилия пойдут… Вот именно там и будешь вынюхивать. Алу! Перестань своим сервизом глядеть, иди дело делать. Впрягайся. Эх, тройка, птица-тройка. Какая ж сволочь тебя выдумала? Раз-два-взяли. Ещё разок. Все вместе. С разгона. Раз-два-дружно. Ух. Получилось.

Вытащил наоравшуюся до полного молчания бабу. Сунул ей в руки её ребёнка. Толчком опрокинул совершенно ошалевшую дуру на спину, расстегнул одежду и размотал платки, закрывавшие грудь. Да, молодая, кормящая женщина. Аж платки промокли. Вытащил щенка из-под всех своих одёжек и опоясок. Положил ей на грудь, чуть прижал.

Струйка молока попала волчонку на нос. Он попытался дотянуться языком, потом ткнулся носом, ухватил сосок… и жадно накинулся на угощение. Не удивлюсь, если он впервые в жизни попробовал молока. А уж женского — точно. Я прикрыл женщину одеждой. Лицо её начало как-то… мягчать. Взгляд, обращённый в никуда, сменился обращённым внутрь. Она прислушивалась к своим ощущениям.

Потом руки её стали судорожно распутывать цепко удерживаемый до сих пор тряпичный свёрток. Там обнаружилась круглая, лысая ещё, головёнка. Вдруг распахнувшая на меня удивительно ярко-синие глаза. И беззубый улыбающийся ротешник. Чему радуешься, человечек? Лысый — лысого увидал?

Помог женщине приложить ко второй груди младенца. Тот тоже зачмокал. Она неуверенно улыбнулась двум сопящим головкам.

Во блин! И чего теперь делать? Как-то выворачиваться по русской классике типа «Донских рассказов» Шолохова? Взвешивать новорождённых, чтобы она их кормила одинаково? Но волчата должны расти быстрее человеческих детёнышей. Какой-то поправочный коэффициент вводить? С ума сойду. Проще младенца просто выкинуть. Проще и гарантированнее. Но… Надо выдавливать из себя этот хренов гуманизм! Сразу жить проще станет. Но не сейчас — сил нет ковырять свои морально-этические прыщи. Сейчас — ехать надо. И надеяться на то, что баба окажется достаточно… удойной.

Как объяснял мне один зимбабвийский товарищ: у их женщин для того по две груди, чтобы выкармливать сразу двоих детей. У нас на «Святой Руси»… наверное — аналогично. Хотя, по моим личным наблюдениям, сугубо индивидуально. Остаётся только чаще отпаивать бабёнку горяченьким и надеяться на лучшее.

Лошадку обтёр — она от страха так пропотела… До сих пор дрожит. С покойника барахло забрал. Топор, ножичек, шапку — мою волчонок уже насквозь обдул. Кошель с пояса — о, даже две куны есть. Остальное — всё в крови.

Волк на мертвеца скалится, снег с кровью пастью хватает, но есть человечину не спешит. Может, вежливый? Не хочет травмировать мою детскую психику зрелищем каннибализма?

Ну что, «князь серебряный»? Поразвлекались? Пропотели? И без всякой опричнины, Малюты Скуратова и Ивана, извините за выражение, Грозного. Поклон тебе от ползущего крокодила, пляшущей обезьяны и бегущего волка. От всех моих — вашим всем. Побежали мы.

Князь-волк остался сидеть возле трупа на заснеженном льду неширокой лесной речушки, а я забрался на облучок, встряхнул поводьями, и мы потрёхали. Куда-то в сторону солнца.

Кобылка, нервно дёргая кожей на шее и оглядываясь на князь-волка, побежала сперва резвенько. Первые минут пять-шесть меня это очень интересовало. Потом ритмичный скрип полозьев и покачивание саней снова привели в состояние «сна с открытыми глазами».

Какой-то «ах» за спиной заставил очнуться и оглянуться. Два уже завёрнутых свёртка с младенцем и волчонком лежали у женщины на животе, придерживаемые её рукам. А к соскам груди припал Алу. К одной — припал, к другой — ножик покойничка приставил. Как быстро всё меняется в жизни! Вот же, хозяина ножичка ещё, поди, и не доели, а хозяйку уже этим ножичком пугают и пытаются высосать досуха. Млекопитающийся серый степной тараканчик. Тпру!

Вытащил мелкого паскудника из саней и мордой в снег.

– Понравилось?

– Ы-ы-ы… Не-е-е…

– Я не про снег, я про молоко.

– Не-е-е…

– Правильно. Жирное, сладкое, привкус непривычный. Так чего ж ты сам себя мучил?