Рыцарь в сверкающих доспехах - Деверо Джуд - Страница 91

– Может, вам следует пойти к доктору? – поколебавшись, предложил он.

«К психиатру?» – едва не осведомилась Даглесс. Если рассказать ее историю психиатру, что он сделает? Напишет книгу, из которой сделают фильм недели?

– Нет, все хорошо, – прошептала она. – Мне просто нужно вернуться в отель и…

И что? Что ей теперь делать, когда Николас потерян навсегда?

Она шагнула к выходу.

– Не забудьте сумку.

Даглесс обернулась. Сумка стояла у самого надгробия. Содержимое сумки помогло ей выжить в елизаветинскую эпоху.

Глядя на нее, Даглесс неожиданно ощутила нечто вроде близости с неодушевленным предметом. Сумка была там вместе с ней.

Даглесс подошла ближе и, сама не зная почему, расстегнула. Не стоило и проверять содержимое, чтобы понять: все на месте. Пузырек с аспирином полон, ни одна таблетка от простуды не исчезла, тюбик с пастой почти не начат, из блокнота не вырваны листочки. Все как было. Она повесила сумку на плечо и уже хотела уйти, как что-то заставило ее повернуться и окинуть взглядом основание могилы. Что-то изменилось. Сначала Даглесс не поняла, что именно, и поэтому осторожно, стараясь не смотреть на скульптуру Николаса, пригляделась к основанию.

– Что-то не так? – встревожился викарий.

Даглесс пришлось дважды прочесть надпись, прежде чем она поняла, что случилось.

– Дата, – прошептала она.

– Дата? Ах да, это очень старая могила.

Дата смерти Николаса – 1599 год. Не 1564-й!

Нагнувшись, она провела пальцем по цифрам, желая удостовериться, что не ошиблась. Тридцать пять лет. Он прожил еще тридцать пять лет после дня своей предполагаемой казни.

Только после этого Даглесс позволила себе взглянуть на могилу. Скульптура тоже имела мало общего с прежней. Перед ней был портрет не молодого человека, погибшего во цвете лет, а почтенного старца, прожившего долгую по тогдашним меркам жизнь. Даже одежда была другой – длинные бриджи до колен вместо коротких штанов-буфов.

Она погладила холодную щеку, провела пальцем по линиям, проведенным скульптором в уголках глаз.

– Мы сделали это, – прошептала она. – Николас, любовь моя, мы сделали это!

– Прошу прощения… – пробормотал викарий.

Даглесс обернулась и ответила ослепительной улыбкой.

– Мы изменили историю! – воскликнула она и, все еще улыбаясь, вышла на солнечный свет. И немного постояла на кладбище, окончательно растерявшись. Надгробные камни были старыми, но всего час назад эти даты были совершенно недавними.

Даглесс в ужасе охнула при виде машины и почувствовала, как расправились легкие: их больше не стягивал стальной корсет.

На какой-то момент ей показалось, что все не так и все неправильно. Потому что чувствовала себя голой и дурно одетой в своем простом костюме. И брезгливо оглядела скучную юбку и ничем не примечательную блузку. Но теперь ее спину ничто не поддерживало, а кожаные ботинки жали.

Мимо пролетел другой автомобиль, и от невероятной скорости у Даглесс закружилась голова. Она направилась к воротам и вышла на тротуар. Как странно, что под ногами асфальт!

Шагая к отелю, она восхищенно разглядывала здания. Сколько стекла! И вывески тоже стеклянные! Кто же их читает? Ведь там, где она только что была, очень немногие умели читать, поэтому на вывесках были нарисованы те товары, которые продавались в лавках.

И как же здесь чисто! Ни грязи, ни вони отбросов, в изобилии валявшихся на улицах, ни роющихся в зловонных кучах свиней. Да и люди тоже странноватые. Все носят такие же уродливые одежды, как она сама. И все равны. Никаких нищих в грязных отрепьях, никаких дам в платьях, расшитых жемчугом.

Даглесс медленно шагала вперед, разглядывая окружающее широко раскрытыми глазами, словно никогда раньше не была в двадцатом веке. Запах еды заставил ее войти в паб. Остановившись на пороге, она огляделась. Очевидно, здесь все должно быть как в кабачке времен Елизаветы, но на самом деле ничего общего. Слишком чисто, слишком тихо, слишком… одиноко. Сидевшие за столами люди не общаются. Каждый устроился в своей кабинке. Совсем не то, что шумные, жизнерадостные современники Елизаветы.

В глубине паба висела доска с написанным мелом меню. Даглесс заказала шесть блюд, не обращая внимания на удивленно вскинутые брови официантки, после чего уселась за столик и глотнула пива. Толстую стеклянную кружку было неудобно держать, а жидкое пиво словно наполовину разбавили водой.

На стойке бара стояли путеводители по историческим домам Великобритании. Даглесс протянула бармену десятифунтовую банкноту, взяла книгу в свою кабинку и принялась читать. Белвуд открыт для посещений публики, в точности как раньше.

Она принялась искать другие дома Николаса и обнаружила, что они больше не лежат в развалинах. Все одиннадцать домов, находившихся во владении Николаса, были целы. А в трех по-прежнему жили Стаффорды.

Даглесс усиленно заморгала, стараясь не заплакать. В путеводителе говорилось, что семейство Стаффордов – одно из самых старых, родовитых и богатых в Англии, что в семнадцатом веке один из них женился на девушке из королевской семьи и теперешний герцог кузен королевы.

– Герцог, – прошептала Даглесс. – Николас, твои потомки герцоги.

Официантка принесла заказ, и Даглесс немного растерялась, поскольку ее обслужили без всяких церемоний и поставили на стол все блюда сразу.

За едой она продолжала читать путеводитель. Если не считать Белвуда, все остальные дома оставались частными владениями и не были открыты для публики.

Она вернулась к Торнуик-Касл. Он принадлежал Стаффордам, но небольшая часть дома была открыта для посещений по четвергам.

«Нынешний герцог считает, что о красоте Торнуика, выстроенного по чертежам его предка, блестящего ученого Николаса Стаффорда, должен узнать весь мир», – прочла она.

– Блестящий ученый, – выдохнула она. Не дамский угодник, не распутник, каким его считали когда-то. Не повеса, не мот, а блестящий ученый.

Она закрыла путеводитель и подняла глаза. Официантка со странным выражением лица маячила поблизости.

– Что-то не так с вашей вилкой? – не выдержала она.

– Вилкой?

Даглесс сначала не поняла, о чем она. Официантка продолжала пялиться на Даглесс, пока та не заглянула в пустую тарелку. Рядом лежала абсолютно чистая вилка: Даглесс ела ложкой и ножом.

– Ничего страшного. Я…

Не зная, что сказать, она изобразила улыбку и глянула на счет. Сумма, достаточная, чтобы купить сотню средневековых обедов, потрясла ее, но Даглесс безропотно заплатила.

Перед уходом она спросила официантку, какой сегодня день недели: этого она никак не могла вспомнить, – и с радостью узнала, что сегодня среда.

Выйдя на улицу, она не позволила себе постоять спокойно. Если она слишком долго останется на одном месте, обязательно начнет думать, думать о Николасе, думать о том, что навеки его потеряла и больше никогда не увидит.

Она почти побежала на вокзал, чтобы успеть на ближайший поезд до Белвуда. Нужно убедиться, что отныне все будет по-другому.

В дороге она заставила себя читать путеводитель. Все, что угодно, лишь бы занять мысли.

К этому часу она прекрасно знала дорогу от вокзала к Белвуду. Если судить по времени двадцатого века, она посетила Белвуд только вчера, в день, когда услышала о казни Николаса. И гид была не слишком приветлива. Да разве может быть иначе, если она запомнила, как Даглесс злокозненно открывала и закрывала оборудованную сигнализацией дверь, мешая проводить экскурсию.

Даглесс купила билет, взяла на кассе буклет с описанием экскурсии и встала в очередь. По странному совпадению она опять попала к тому же гиду.

Дом, который Даглесс когда-то считала таким красивым, сейчас казался убогим, безжизненным и голым. Ни золотой и серебряной посуды на каминных досках, ни изысканных вышивок на столах, ни подушек на стульях. Но главное, здесь не было богато одетых людей, разгуливавших по комнатам, не слышалось ни смеха, ни музыки.

Прежде чем она сумела преодолеть внезапно возникшую неприязнь к покинутому Стаффордами дому, они очутились в комнате Николаса. Даглесс отошла в сторону и, слушая гида, не сводила глаз с портрета Николаса. Теперь рассказ был абсолютно другим… совсем, совсем другим.