Агата - Тинан Кэтлин - Страница 18

Обе женщины пересекли бульвар Вэлли-Гарденс и подошли к хорошенькой викторианской ротонде – бювету «Родник „Магнезия“. Рядом плотным кольцом столпились прохожие, среди них – влюбленные парочки, дети и несколько стариков, укутавшихся в сто одежек от декабрьского ветра. В центре круга выступали „Харрогетские Пьеро“ – немолодые артисты в поношенных пестрых трико с гофрированными воротниками. У них были ярко размалеванные лица – алые губы, черные брови домиком, белый грим глубоко въелся в морщины, ставшие еще глубже от прилежного старания угодить публике.

– Оох! Кстати о моряках и кораблях! Я такое пережил, такое-такое…. – пронзительным голосом сообщил один из паяцев. Дальше пошло как по-писаному:

– Ой, да что же ты такое пережил?

– Да с корабля сошел, вот чего, а думал, что с ума сойду!

– А чего с ума сходить, когда надо с корабля?

– Чего-чего! Ты знаешь, куда я оттуда сходил? На таможню! Я стою и держу двумя руками мой чемоданчик и чувствую – ну!

– Ну?

– Чувствую, ну, будет дело, сейчас у меня упадут брюки.

– Ну а ты чего?

– Чего-чего! Стою и думаю – будет дело, и не знаю, чего ронять – то ли брюки, то ли чемоданчик.

– И что ты уронил?

– Брюки!

– А чемоданчик?

– А это был не мой чемоданчик! Говорят же тебе человеческим языком: будет дело! В четверг слушанье!

Публика захохотала, Эвелин с Агатой восторженно захлопали.

Все четыре Пьеро поклонились в пояс и поросячьими голосами проверещали:

– Ооой!

– Какая прелесть! – воскликнула Агата. – Прямо как Пьеро на нашем пирсе!

– В Южной Африке?

– Да, – не стала уточнять Агата.

Тут четыре лицедея грянули «Красотки любят моряков», и публика хором подхватила припев. В этот миг по другую сторону от выступающих артистов появилась Нэнси Нил, державшая под руку пожилую женщину, – такая юная и хорошенькая в своей дорогой шубке.

– Что с тобой? – встревожилась Эвелин. – Ты побелела как полотно! – Она посмотрела в ту же сторону, куда не. отрываясь глядела Агата. – Ты знаешь ту девушку?

Агата повернулась и быстро пошла прочь. Подруга бегом едва догнала ее.

– Думаю, она – моя родственница, Эвелин. Очень похожа на мою двоюродную сестру.

– Так разве ты не хочешь… гм… поговорить с ней?

– Нет, не могу. Боюсь ошибиться.

Эвелин недоумевала, что это за причуды и откуда такая резкая смена настроения. Какое-то время они шли молча.

– Мне так стыдно, – виновато пробормотала Агата. – Я получила такое удовольствие! Я не испытывала подобного…

– Тыщу лет! – ухмыльнулась Эвелин, чтобы сбить пафос.

– Как минимум, – улыбнулась Агата.

В отеле они расстались. Агата направилась в телефонную кабинку и, попросив соединить ее с гостиницей «Валенсия», поинтересовалась у тамошнего администратора, давно ли Нэнси Нил в Харрогете, и, сказав, что ничего передавать не надо, положила трубку.

Вечером Агата присоединилась к Эвелин Кроули, гулявшей по зимнему саду отеля – громадному залу-оранжерее под стеклянной крышей, опирающейся на изящные железные колонны. В центре его бил фонтан, а по стенам теснилось множество плетеных из лозы столиков и кресел, вазонов с пальмами и полногрудых кариатид с лампами в руках.

Зимний сад отделяла от бального зала небольшая эстрада, на которой выступал местный оркестр, состоящий из рояля, скрипки, банджо и саксофона. Народу в бальном зале почти не было, но одна парочка все-таки вылезла танцевать: престарелая дама жестоко страдала, ведомая по паркету нескладным, но темпераментным юнцом лет двадцати.

Агата и Эвелин веселились, наблюдая за танцорами из-за своего столика в зимнем саду возле самой эстрады.

– Какой странный парень. Интересно, он-то что тут делает?

– Это Оскар Джонс, – объяснила Эвелин. – Присматривает за своим дядюшкой. – Она показала пальцем. – Вон тот старикан в инвалидном кресле. Владелец фабрики подшипников в Манчестере. Никого родных, кроме племянника. Оскар спит и видит, чтобы дядюшка преставился, а самому ему со всем наследством рвануть в Лондон.

Мечтает поступить в балетную труппу оперной компании Дойли Кэрта . Бредит Гилбертом и Салливаном .

– Амбициозный молодой человек, что и говорить. И долго ему осталось ждать?

– По-моему, он уверен, что место в труппе можно купить, – усмехнулась Эвелин. – Он вообще со странностями.

Вынув из сумочки фляжку, она налила себе в кофе немного бренди. Предложила и Агате, но та отказалась.

– Я не пью не потому, что не пью, – сбивчиво оправдывалась она. – Просто мне вкус не нравится. Ты же не любишь хризантем! – Она достала газету из сумочки и сложила кроссвордом кверху. – Слушай, а тебе-то что нравится, Эвелин, – кроме твоей бабушки и этих Пьеро?

– Мне и бабуся-то не всегда нравится. Не люблю, когда она говорит: «У тебя у самой два глаза» – таким тоном, словно ей еще спасибо скажи, что их не три. Это у нее такой стиль – «А почему это у тебя нет молодого человека?»

– Она права. Так почему же?

– Нет, не права. Он у меня есть. Но вот выйти за него я не могу, да и не думаю, чтобы мне этого особенно хотелось. – Эвелин добавила бренди в кофе. – Он женат, хотя, на мой взгляд, это не главное. Я не люблю, чтобы вторгались… в мой мир, если угодно, и чтобы мной помыкали.

Агата подалась вперед.

– Но ведь в этом как раз весь смысл и ценность брака – что вас отныне всегда двое, вы вместе, и вам от этого хорошо. Конечно, если вы искренне любите друг друга.

– Ты – женщина со средствами, – с горечью проговорила Эвелин. – Ты можешь позволить себе эту самую искреннюю любовь!

Но Агата слушала ее вполуха, погрузившись в собственные переживания.

– Нужно делать то, что тебе по плечу, и не брать на себя непосильного. Если конечно, ты не наделена какой-то сверхчеловеческой волей!

Эвелин подлила себе еще бренди, явно разволновавшись.

– А ты злючка! – вырвалось у нее, и, смутившись, она добавила:

– Боюсь, бренди я все-таки перебрала.

Агата, пряча глаза, уткнулась в кроссворд.

– А это мы проверим. Ну-ка, ребро у корабля?

– Шпангоут, – не задумываясь ответила Эвелин.

– Можешь выпить еще! – Она взглянула на музыкантов, которые в этот момент заиграли Сен-Санса: «Тихо проснется сердце…» – Это был первый романс, который я выучила в консерватории!

– Спой, Тереза!

– Не знаю, вдруг им, – Агата обвела взглядом степенных стариков и старух, – не понравится?

– Давай, не трусь! – подзадоривала Эвелин.

.Агата подошла к пианисту.

– Как вы думаете, мы не могли бы исполнить это вместе?

Пианист, много лет не получавший подобных предложений, вопросительно взглянул на дирижера.

– С удовольствием, – отозвался маэстро.

И, стоя на самом краешке эстрады, Агата запела несильным, но чистым сопрано:

Тихо проснется сердце,

Как цветок на рассвете,

Дыханье зефира ловя.

Ты скажешь мне: «Люблю тебя!» –

Чтобы покинуть…