Старое кладбище - Романова Марьяна - Страница 22

– Мира? – позвала ее мать, но девочка не откликнулась.

Женщина подскочила к ней, обняла, стащила с подоконника, и только тогда дочь опомнилась, встряхнула головой и с удивлением посмотрела на мать. Она не помнила, как оказалась на кухне, и не могла объяснить, зачем вскарабкалась на подоконник и сидела так непонятно сколько времени.

Похожий случай произошел несколько месяцев спустя. Был февраль, минус сорок, прозрачный мертвый воздух, пустота на улицах, глубокая ночь. Женщине не спалось, снилась какая-то ерунда. Как будто бы пошла она на могилу к рано умершим родителям.

Ей было всего пятнадцать, когда они ушли. Зима, скользкая дорога, на встречной полосе потеряла управление фура. Девочка делала уроки, когда раздался телефонный звонок и незнакомый голос сообщил, что папы с мамой больше нет. Всё хорошее тогда для нее закончилось. Была проведена черта между прошлым, в котором всё было привычно и уютно и ее ждала предсказуемая безмятежная жизнь, и новым существованием, в котором места она себе так и не нашла. Как раз той зимой родители обсуждали, что хорошо бы нанять репетиторов, а в следующем году попробовать поступить дочке в Санкт-Петербургский университет. После трагедии она переехала жить к бабушке в Апатиты. Та была наполовину глухая и очень старая. Вечно погруженная в себя, она искренне старалась сделать жизнь сироты достойной, но не понимала, где взять на это деньги или силы.

Девочка поступила в местный колледж, выучилась на бухгалтера, в первый же рабочий день познакомилась с будущим мужем. Был короткий всплеск нежданной радости: появился человек, в плечо которого можно было уткнуться, засыпая, которому было не всё равно, что она читала, о чем думала и даже что ела на обед. А дальше – беременность, болезненная дочь, домашнее заточение, полярная ночь, которая сменялась коротким неласковым летом, вечное колесо Сансары. О погибших родителях она старалась не думать – это было слишком больно, даже спустя годы. Хотя каждой весной она навещала могилку родителей, приносила искусственные цветы, скромные еловые веночки, протирала от зимней грязи простой дешевый памятник. Ей было стыдно за то, что она обижалась на родителей, особенно на отца – всю жизнь был опорой, и вдруг вот так запросто бросил, отбыл в небытие, к миллионам других скитающихся душ, даже не попрощался. Он был ни в чем не виноват, это был не его выбор, но женщина обижалась всё равно.

И вот снится ей, что стала она выдергивать из аккуратных холмиков скудные сорняки и вдруг увидела в земле небольшую нору, как будто бы кротовый ход. Начала сгребать в дыру влажную землю – та только провалилась внутрь. Тогда женщина разгребла руками почву и увидела внизу изломанные доски гроба. Гроб выглядел так, словно его топором кто-то раскрошить пытался. В яме было темно, смотреть неудобно, но ей показалось, что внутри не было тела, только какие-то полуистлевшие тряпки. Не по себе стало женщине, она начала оглядываться в поисках других посетителей кладбища. Наверное, если бы что-то подобное случилось в реальности, она бы времени даром не теряла, пошла бы к кладбищенскому смотрителю, связалась бы с администрацией, устроила бы скандал. Но во сне мысли были медленными, как большие кудрявые облака.

Вдруг она почувствовала чье-то присутствие и обернулась. За спиной стоял отец и смотрел на нее без улыбки. Лицо было чужим – каким она увидела его на похоронах. Одутловатое, серьезное, кожа желтая, тонкая и как будто бы восковая. Было очевидно – это мертвец, однако он стоял и смотрел прямо на нее, правда, взгляд у него был тусклый, без радости узнавания.

В первый момент женщина хотела броситься вперед, обнять, запах знакомый почувствовать. Запах отца всегда ассоциировался с покоем и надежным будущим. Будучи ребенком, она часто подбегала к отцу, утыкалась носом в прокуренный свитер, вдыхала глубоко, а он смеялся и трепал ее за волосы ладонью, и это было счастье, это был дом.

И тогда, во сне, она даже шагнула вперед, но потом опомнилась. Отец стоял как-то неестественно прямо, как будто бы вместо позвоночника у него был деревянный стержень, как у огородного пугала, отпугивающего ворон. От похоронного костюма пахло влажными гробовыми досками. Мысль о том, что можно привычно уткнуться лицом в эту ледяную, как промерзшая северная земля, плоть, обтянутую влажной тканью, казалась дикой – до тошноты.

Женщина растерялась, отец же вскинул руки, как будто бы тоже собирался обнять ее, и вдруг какая-то неведомая сила согнула его пополам, как куклу. Она услышала хруст костей и утробное бульканье. Из его бледного рта ей под ноги вырвалась струя буроватой пузырящейся жижи, в которой копошились бледные личинки. Женщина отшатнулась и вскрикнула, и от звука собственного голоса проснулась – как током ударенная. Она села на постели. В окно светила полная луна, простыни пропитались ее потом, и ей вдруг почудилось, что в воздухе пахнет землей. «Наверное, у меня температура», – подумала она.

Уснуть после такого кошмара не представлялось возможным, перед глазами было желтое отстраненное лицо отца, и она решила сходить в душ, постоять под прохладной водой. Но до ванной так и не дошла, потому что в коридоре увидела дочь. Та снова сидела на корточках и внимательно рассматривала какой-то предмет, лежавший перед ней на полу. Глаза ее были открыты, лицо не выражало ничего. Включив свет, женщина обнаружила, что дочь сидит над куском мяса – непонятно, где она его взяла, – гнилым, позеленевшим с одного края и облепленным личинками. Такими же, какие она видела только что во сне.

И снова тот же сценарий: бросилась вперед, растормошила дочь, та ничего не помнила, плакать начала. «Где взяла мясо?» – «Не знаю». – «Почему оно такое испорченное?» – «Не знаю, это не мое». – «Как ты могла вообще додуматься принести домой такую гадость?» – «Я ничего не приносила, мамочка, мне страшно».

Кое-как успокоились обе. Утром притворились, что не было ничего. Женщина прекрасно умела контролировать мысли и в самом зародыше перехватывать те, которые могли ее опечалить или напугать.

Но спустя неделю ее разбудили странные звуки из кухни – удары, как будто бы кто-то стучал тяжелой деревяшкой по столешнице. На цыпочках она прокралась по коридору, с замиранием сердца включила свет.

В кухне обнаружилась дочь всё в той же длинной ночнушке. Босая, волосы распущены, бледное серьезное лицо, широко открытые глаза кажутся черными зияющими дырами. В руках топорик для рубки мяса, на столешнице перед ней деревянная разделочная доска и говяжьи ребра, которые женщина купила накануне, чтобы суп сварить. Монотонный удар – от мяса отрублен кусочек. Еще один удар, еще, еще…

Случившееся показалось женщине слишком страшным, чтобы никак не отреагировать на это происшествие. Утром она записала дочь к психиатру, кандидату наук – не официально, конечно, чтобы не портить ребенку документы возможным диагнозом – по знакомству. Психиатр только плечами пожал:

– Ничего страшного, детский лунатизм – распространенное явление. Тем более у вас ребенок нервный, слабый, живет замкнуто. Ничего, она это перерастет годам к четырнадцати.

– Но она же не просто ходит, – слабо возразила мать. – Она взяла топор, острый, и рубила мясо! Она никогда даже хлеба себе не отрезала, а тут – такие ловкие движения, как будто в семье потомственных мясников росла.

– А вы спрячьте все предметы, которые считаете опасными.

– Может быть, все-таки пропить какое-нибудь успокоительное?.. Вы меня поймите, это же просто страшно…

– Если хотите, я могу помочь положить вашу дочь на обследование. В этом нет необходимости, но если вам не жалко ребенка…

Это был запрещенный прием, и он, конечно, сработал. Женщина увела дочь домой, тем же вечером сложила в картонную коробку опасные предметы и спрятала подальше на антресоли. Однако ночью ее снова разбудил знакомый стук. Еще в полусне она поняла, что случилось, но некоторое время прислушивалась, не желая верить происходящему.

Дочь, ее неловкая неспортивная дочь, которая и шнурки-то завязывала не с первого раза, которая не могла по лестнице без одышки подняться, бесшумно принесла стул, достала с антресолей коробку с острыми предметами, выбрала нужный топор, коробку аккуратно убрала на место и занялась тем, что продиктовало ей бессознательное состояние – стало монотонно рубить мясо в их маленькой кухне.