Нью-Йорк - Резерфорд Эдвард - Страница 164

И сейчас она отчаянно боялась, что Чарли вот-вот совершит опасную ошибку.

Именно по этой причине однажды вечером в ноябре она ответила Чарли категорическим отказом:

– Нет, Чарли, ноги этого человека в моем доме не будет!

– Но, мама! – взвился он. – Я уже пригласил его!

Боже праведный! Она понятия не имела, почему из всех преподавателей Колумбийского университета Чарли выбрал кумиром Эдмунда Келлера. После кончины старой Хетти Роуз сделала все, чтобы отношения между их семьями прекратились. Но этой осенью Чарли познакомился с известным преподавателем, и Келлер привел его в восторг, тепло отозвавшись о роли семейства Мастер в карьере его отца.

– До меня дошло, что у нас же есть его фотографии! – сказал он матери. – Он даже спросил, не собираюсь ли я покровительствовать искусствам.

– Он льстит тебе.

– Ничего подобного, – надулся Чарли. – Ты не понимаешь. Келлер – важная птица и не нуждается в нас.

И в самом деле, Батлер, проявивший похвальную, по ее мнению, выдержку, разрешил мистеру Келлеру продолжить карьеру преподавателя, и Келлер вполне преуспел. Но для нее были неизменны два факта. Во-первых, Эдмунд Келлер был и, несомненно, остался социалистом. Во-вторых, ее сын грешил излишней впечатлительностью.

И вот пожалуйста – Чарли, руководствовавшийся исключительно детской дурью, пригласил этого типа на ее прием, который предназначался для избранных. Но сейчас она, глядя на белокурого, голубоглазого сына, решила действовать тоньше. С Келлером придется разобраться, но так, чтобы не сцепиться с сыном.

– Чарли, ему не понравится на приеме, – сказала она. – Но давай сделаем лучше! Пригласи его на обед, обычный семейный обед, где можно поговорить и познакомиться ближе.

Спустя неделю Эдмунд Келлер явился, как положено, в смокинге и при черном галстуке. Он малость заколебался, когда Чарли пригласил его в родительский дом на прием. Он помнил, как Роуз обвинила его в симпатиях к социалистам, и полагал, что безразличен ей. Однако настойчивое приглашение на семейный обед означало, похоже, что к нему не испытывают никакой неприязни.

Он не был глуп, но мир Эдмунда был устроен немного иначе, чем мир Роуз. До него не дошло, что если Роуз Мастер пригласила его на семейный обед, то это ни в коей мере не комплимент и не выражение дружбы, а демонстрация нежелания знакомить его с друзьями. И он пошел с удовольствием, не понимая, что является нежелательным гостем.

Первым делом он повстречался во дворе с Чарли и его отцом. Оба оделись к обеду, но Уильям хотел отогнать машину. Они провели несколько очень приятных минут, обсуждая «роллс-ройс», после чего Уильям спросил, не хочет ли Эдмунд прокатиться. Тот вежливо выразил беспокойство, что хозяйке придется ждать. Зная, что та была бы счастлива, если бы Келлер укатил в штат Мэн, Уильям заверил его, что ничего страшного не случится. И они доехали по Пятой авеню до самой Вашингтон-сквер, потом сделали круг, направились по Шестой и вдоль южной стороны Центрального парка, мимо отеля «Плаза» снова на Пятую. Уильям вел машину с нескрываемым наслаждением и оживленно разъяснял Келлеру ее технические достоинства. Они вернулись, спустились на лифте в гараж и, разрумянившиеся от вечернего воздуха, присоединились к находившейся в гостиной Роуз. Тут подали и обед.

Он проходил в столовой. Стол освободили от вставных досок, и трапеза протекала в интимном кругу, хотя и сопровождалась положенными церемониями. Эдмунд сидел между Уильямом и Роуз напротив юного Чарли.

Беседовали непринужденно. Эдмунд поделился с Роуз восторгами в адрес автомобиля, потом Чарли перевел разговор на Теодора Келлера и его фотографии, в том числе – великолепный снимок Ниагарского водопада, заказанный дедом Уильяма. Теодору Келлеру было далеко за семьдесят, и Эдмунд сообщил, что после его кончины станет хранителем всех отцовских работ. «Это огромный архив», – сказал он. И беседа плавно перешла на Гражданскую войну, а дальше – на нынешнюю, с Германией.

Уильям и Эдмунд обсудили, удастся ли конвоям избегнуть в Атлантике немецких подлодок, и все задались вопросом, как долго продлится война. Затем Келлер заметил, что это трагедия не только в смысле людских потерь, но и культурная.

Как только Соединенные Штаты вступили в войну, в стране началась отвратительная антигерманская истерия. Все немецкое оказалось под подозрением. Закрывались немецкоязычные журналы, тогда как в Британии, напомнил Келлер, поста лишился даже лорд Ченселлор, который в минуту неосторожности обронил, что продолжает любить немецкую музыку и философию.

– А как быть со мной? – осведомился он. – Я из немцев и всяко не перестану слушать Бетховена и читать Гёте и Шиллера только потому, что идет война. Это абсурдно. Да я и немецкий знаю!

– В самом деле? – спросил Уильям.

– Да. Отец не мог связать и двух слов, но несколько лет назад я увлекся немецкой литературой и захотел читать в подлиннике, вот и начал брать уроки. Теперь говорю почти бегло.

Тут беседа переключилась на движение за трезвость, которое становилось все более назойливым и нетерпимым.

– Ненавижу эту публику! – с чувством сказал Чарли.

Отец улыбнулся и заметил, что оно и неудивительно. Келлер вежливо поинтересовался мнением Роуз.

– Мы принадлежим к Епископальной церкви, – невозмутимо ответила она.

Келлер не может не знать, что люди вроде нее не имеют никакого отношения к этим призывам ввести «Сухой закон» – все более громким и даже достигшим конгресса. Это затеяли методисты, баптисты, конгрегационалисты и прочие церкви, которые обслуживали совсем другие слои населения.

– Забавно то, – сказал Уильям, – что если «Сухой закон» примут, то нам, вероятно, придется сказать спасибо войне. Может быть, Епископальная и Католическая церкви его и не поддерживают, но самые ярые противники – пивовары, а все они в основном из немцев. А все немецкое, как вы справедливо заметили, Келлер, сейчас настолько не в чести, что их никто не желает слушать. Вот уж и правда абсурд.

А что хозяйка думает о женском избирательном праве?

– Женском избирательном праве? – Роуз помедлила. Дело Алвы Бельмон развивалось не без побед, хотя суфражистки притихли, так как вниманием общества завладела война. Роуз было тошно разделять взгляды Алвы Бельмон, но она нехотя буркнула: – Полагаю, его введут. Должны ввести.

Роуз видела, что хотя Уильям с пониманием отнесся к ее опасениям насчет Келлера, он все-таки счел историка интересным человеком. Ему захотелось узнать мнение Келлера о событиях в России. Тот удивил ее своим пессимизмом.

– Ситуация непредсказуема, – ответил он, – но если история чему-то учит, то мне страшно. Французская революция была прекрасна, но установила террор.

– По мне, так трагедия в том, – сказал Уильям Мастер, – что экономика России, несмотря на все трудности, стремительно развивалась, пока не началась война. Россия могла стать процветающей и благополучной страной.

Однако Келлер не согласился:

– Я не думаю, что царь сохранил бы власть. Как историк, могу предсказать кровавую бойню, но трудно винить русских в желании сменить правительство.

– Даже руками социалистов? – спросила Роуз.

Келлер подумал. Ему хотелось высказаться честно.

– Пожалуй, да, будь я на месте русских.

Роуз ничего не сказала. Умный ответ, но он ничуть не изменил ее мнения о политических предпочтениях Эдмунда Келлера. Однако Чарли не терпелось поглубже вторгнуться на эту опасную территорию.

– А как по-вашему, капитализм угнетает рабочих? – спросил он. – По-моему, угнетает.

Келлер замялся.

– Я полагаю, – миролюбиво произнес он, – что любая система, которая наделяет властью отдельный класс, претерпевает соблазн эксплуатировать слабых. Такова человеческая природа.

– Капиталистическая система – тирания, основанная на алчности! – объявил Чарли.

Его мать возвела очи горе. Отец улыбнулся и буркнул: «Напомни лишить тебя денег на карманные расходы». Но Келлер, будучи педагогом, не мог оставить постулат без должного рассмотрения.