Нью-Йорк - Резерфорд Эдвард - Страница 148

– Сначала на Риверсайд-драйв, – велела Хетти.

Верхний Вест-Сайд был не столь фешенебелен, но по нему проходило много красивых улиц. На Вест-Энд-авеню разместились дома с просторными вестибюлями, великолепными изогнутыми лестницами, музыкальными комнатами и библиотеками. Некоторые жилые здания просто поражали – в одном месте красовался изысканный фасад, словно перемещенный из готической Фландрии, разве что вдвое выше; в другом вздымалось строение из рустованного красного кирпича размером с замок и увенчанное луковичными мансардами в стиле французской Прекрасной эпохи. Жильцы – врачи, профессура, бизнесмены средней руки – платили намного меньше, чем люди, проживавшие через парк, и жили поистине припеваючи. Но Хетти притягивало другое. Когда они достигли блистательной высотной магистрали Риверсайд-драйв, перекинувшейся через Гудзон, она воскликнула:

– Вот оно! Вот что я хотела увидеть!

Перед ними, нельзя не признать, возник исключительный вид. Дом еще только достраивали. Его могучее основание заняло целый квартал и нависало над далеким Гудзоном.

Это было шато в стиле французского Ренессанса, сооруженное из известняка, с башенками и семьюдесятью пятью комнатами. По сравнению с ним даже крупнейшие особняки Пятой авеню казались буржуазными в силу их скученности. Его владельцу, мистеру Чарльзу Швабу, хватило ума и смелости понять, что величайшим достоянием города является вид на Гудзон, и он, полностью пренебрегши модой и действуя как истинный князь и мастер своего дела, возвел особняк там, где ему понравилось. Они – Вандербилты, Асторы, все до единого, за исключением, может быть, Пирпонта Моргана, – могли не понимать этого, но остались далеко позади. Его бывший босс и партнер Эндрю Карнеги высказался исчерпывающе: «Видели дворец Чарли? Мой по сравнению с ним – хибара».

Автомобиль на несколько минут остановился на въезде, чтобы все полюбовались. Роуз пришлось признать, что Вест-Сайд или нет, а повод для разговоров есть.

– Теперь, – объявила Хетти, – мы едем к Колумбийскому университету. – Она улыбнулась. – Навестим молодого мистера Келлера.

– Мистера Келлера? – У Роуз вытянулось лицо.

– Конечно же, милочка. Сына моего друга Теодора Келлера. Он ждет нас.

– О, – произнесла Роуз и погрузилась в раздумья.

Она не хотела видеть мистера Келлера из Колумбийского университета. Она вообще не хотела с ним знаться.

Поездка по Риверсайд-драйв удалась на славу. Они обогнали нескольких велосипедистов. В эти дни все стремились посетить величественный мавзолей, где упокоились Улисс Грант и его супруга.

– Я бы хотела взглянуть, – обронила Хетти.

Но они свернули на восток, проехали мимо огромного собора Иоанна Богослова и прибыли в кампус.

Колумбийский университет уже имел приличную историю. Возникнув в центре города в середине XVIII века как англиканский Королевский колледж, позже он сменил название, переехал ближе к окраине, а всего десять лет назад – еще раз, заняв отличный участок между Сто пятнадцатой улицей и Бродвеем. Кампус уже блистал; объемистый купол Нижней библиотеки поистине сделал бы честь Гарварду или Йелю.

Здесь, на месте, Роуз опробовала единственную уловку, какую смогла придумать.

– Я подожду вас в машине, – заявила она и знаком велела шоферу сопровождать старых леди. Но тщетно.

– Нет, дорогая, так не годится, – возразила Хетти. – Он знает, что это ты нас привезла. Это будет выглядеть ужасной грубостью.

И через несколько минут Роуз очутилась в приятном офисе, где хозяйничал спортивного вида человек лет тридцати, с темно-каштановой шевелюрой и ярко-синими глазами. Он выставил перед своим столом три кресла и был явно обрадован приходу гостей.

– Добро пожаловать в мою берлогу! – приветливо улыбнулся мистер Эдмунд Келлер.

Стены были заняты книжными полками; там же висела репродукция «Моны Лизы» и фотография Ниагарского водопада, сделанная отцом. Беглый взгляд на книги показал, что хозяин кабинета – классический филолог и историк. Роуз позволила представить себя и дальше тактично молчала.

– Мы с Лили однажды встретились с вашим отцом, – сказала Хетти. – Он заглянул ко мне на чай.

Роуз предоставила им болтать. Она помнила, что Теодор Келлер жил на Восточной Девятнадцатой улице в двух шагах от Грамерси-парка, и всяко знала, что старый Фрэнк Мастер покровительствовал фотографу. Все это замечательно, но с его сыном была совершенно другая история. Она слышала, что за тип этот молодой Эдмунд Келлер, причем из безупречного источника. Если конкретнее, то от самого президента Колумбийского университета.

Николас Мюррей Батлер был яркой личностью – заслуженный ученый, интернационалист и политик. Президент Теодор Рузвельт называл его другом, а взгляды Батлера были столь же здравыми, сколь и консервативными. Все говорили, что он вершит в университете великие дела, и если он испытывал подозрения в адрес молодого мистера Келлера, то наверняка неспроста.

Роуз познакомилась с мистером Батлером на открытии, и они довольно долго проговорили. Она всегда старалась быть в курсе городских событий и внимательно слушала его речи о задуманных усовершенствованиях. Они неплохо поладили. Когда она спросила, доволен ли он абитуриентами, мистер Батлер ответил утвердительно, но тихо добавил: «Правда, евреев многовато».

Сама Роуз ничего не имела против евреев. Евреями, вращавшимися в свете, были некоторые виднейшие мужи Нью-Йорка – например, крупный банкир Шифф, которого высоко ценил даже Морган. Нередко уважением пользовались старые семьи немецких евреев, проживавшие на Верхнем Вест-Сайде и в приятном предместье Гарлем.

Конечно, совсем другим делом были толпы бедных евреев, заполонившие за последние четверть века Нижний Ист-Сайд. Их было, естественно, жаль; они бежали от страшных погромов из России и подобных ей стран. Но что это за публика! Она, разумеется, видела их в этом шумном, беспокойном районе и не могла представить, что из их среды могут выйти воспитанные молодые люди, способные устроить мистера Николаса Мюррея Батлера.

– Не поймите меня неправильно, – продолжил он. – У меня работают заслуженные профессора-евреи, и мы принимаем множество еврейских юношей. Но мне приходится урезать квоту, иначе они наводнят учреждение.

Именно тогда она, пытаясь придумать, что бы еще сказать, и вспомнив, что слышала о сыне Теодора Келлера, преподающем в Колумбийском университете, упомянула его имя. И крайне удивилась, когда Батлер потемнел лицом.

– Вы с ним знакомы? – спросил он.

– Лично – нет.

– Гм… – Он помялся. – Конечно, он волен иметь свое мнение, но наши политические взгляды, пожалуй, расходятся.

– Неужели? Что-нибудь серьезное?

Он снова помедлил.

– Видите ли, я сужу исключительно по вещам, которые он говорил прилюдно, но у меня сложилось впечатление, что он… нет, я этого не утверждаю! – что Эдмунд Келлер разделяет социалистические взгляды.

Роуз Мастер мало что знала о социалистах. О них, конечно, были наслышаны в той же России и даже в более знакомых европейских странах. Социалисты, коммунисты, анархисты, революционеры. Люди, не уважающие частную собственность. Люди, лишенные корней и моральных устоев. Она припомнила слова британского политика на званом обеде во время их с Уильямом посещения Лондона. «Эти люди лишат нас всякой индивидуальной свободы. Они называют нас капиталистами, что бы это ни значило, и утверждают, что наш капитализм – зло. Этим они оправдывают разрушение всего, что мы лелеем. Если они победят, мы станем служителями всепроникающего государства вроде восточной империи Чингисхана. Более того: поскольку они верят в свою правоту, им свойственно добиваться желаемого любыми средствами. Они будут устраивать забастовки, убивать и лгать, они всегда будут лгать».

– Социалист! Но это ужасно, – сказала она мистеру Николасу Мюррею Батлеру.

– Надеюсь, я ошибаюсь, – ответил он, – но полагаю, его воззрения склоняются именно в эту сторону.

– Что же вы будете делать?