Невидимка из Салема - Карлссон Кристоффер - Страница 34

– Итак, – говорю я под конец. – Поэтому мне и надо узнать то, что знаешь ты.

– Понимаю, – говорит Левин. – Боюсь, тебе придется проследовать со мною на Кунгсольмсгатан.

На мгновение я убежден, что совершил грубейшую ошибку.

– Нет, нет, – быстро добавляет он. – Не то, что ты думаешь. Не по той причине. Я опаздываю. Такси ждет внизу у Слоттсбакен. Расскажешь по дороге.

Я смотрю в стакан.

– Что это такое на самом деле?

– Если не ошибаюсь, амфетамины.

Я смотрю на него широко раскрытыми глазами.

– Ты накачал меня.

– Совсем чуть-чуть. – Он поднялся. – Пойдем.

XVIII

Мы двигаемся по направлению к улице Слоттсбакен, Левин кажется высоким в мрачном сером пиджаке и черных джинсах, его круглая лысина поблескивает. Откуда ни возьмись налетает ветер, и на углу улицы, наполовину скрытый контейнерами, сидит, возможно, бомж (но, может, и нет) – и одной рукой гремит банкой с монетами, держа мобильный телефон в другой.

– Сеньор, пожалуйста…

Левин отрицательно мотает головой, и я тоже отмахиваюсь, не останавливаясь.

– Долбаный город, – бормочет Левин.

– Такое происходит и в менее крупных городах.

– Не так, как здесь.

Такси ждет нас, работая на холостом ходу. За машиной высится королевский дворец. Мальчик-турист стоит рядом со своими родителями и безучастно разглядывает его. Дворец так же безразлично смотрит на него в ответ. На мгновение мы замолкаем, и взгляд Левина становится тяжелым.

– Когда-то я подрабатывал, – говорит он, пока такси медленно спускается по Мюнтгатан, по направлению к мосту Васабрун.

На отдалении высятся здание риксдага[21] и городская ратуша, на которой отсвечивают три бледно-желтые короны.

– Они хотели, чтобы я работал в отделе набора кадров. Разъезжать по школам и знакомить всех желающих с функциями полиции, рассказывать о выдвигаемых требованиях и так далее. Довольно приятное занятие, смена обстановки… Я согласился – и занимался этим, когда график позволял. Потом меня попросили посещать детей и подростков в центрах для трудной молодежи, но не для того, чтобы агитировать их, а просто информировать и показывать другую сторону жизни властей, а не ту, с которой они обычно сталкиваются. Работа, конечно, была крайне неблагодарной, но пацанов нельзя упрекать в негативном отношении к полиции. Большинство полицейских тоже имеют зуб на подростков, на них охотятся как на ведьм из-за мелких краж и всего такого. Почему бы и пацанам не ответить полиции тем же?

– Я родом из Салема, – сообщаю я. – Я знаю эту кухню.

– Конечно, – говорит Левин. – Разумеется. Как бы то ни было, однажды осенью лет одиннадцать или двенадцать назад, я посетил центр «Юмкиль». Место знаменито, например тем, что один парень там пытался убить другого сушильным шкафом. Наученный опытом персонал хорошенько закрепил шкаф на стене во избежание попытки его повалить. Но это не возымело действия. Случай повторился в еще более вызывающей форме всего за неделю до того, как я должен был туда поехать, и, поэтому, сам понимаешь, даже я чувствовал себя не в своей тарелке. Я не боялся, но подозревал, что они могут расценить мое появление как своего рода угрозу. На их месте я бы так и рассуждал. Я постарался перенести дату на более позднее время, но Бенни, ты знаешь этого старого начальника Скаке, отказал. Он сказал, что именно сейчас полиции следует присутствовать там. Возможно, он был прав, я не знаю. Особого выбора у меня не было. И я поехал.

Такси сворачивает на мост Васабрун, где трафик плотнее, чем до этого. Еще так рано, что можно наблюдать дымку вокруг тяжелого белого здания Центрального вокзала. Тепло от волшебного напитка до сих пор распространяется по моему телу, и я чувствую себя бодрым и энергичным. Я думаю о том временном промежутке, о котором рассказывал Левин. Гриму тогда должно быть было около двадцати.

– Я начал с приветственного слова и презентации и после этого провел пару часов среди них. Эта часть не была запланирована, и я не думаю, что Скаке одобрил бы подобное, но директор «Юмкиля» пригласил меня, и я чувствовал, что это самое меньшее, что я мог сделать для сокращения дистанции между мной и подростками «Юмкиля». Я предложил всем желающим задавать вопросы. Враждебность, конечно, присутствовала, но не в той степени, которой я боялся. Некоторые даже заинтересовались профессией полицейского. Один из них, молчавший как до презентации, так и после нее, был Йон Гримберг. Во время моего выступления он сидел далеко и днем тоже держался особняком. Я обратил на него внимание, но сильно не размышлял о нем. Перед обедом у меня состоялась короткая встреча с руководителем центра, Пэром Вестином, в его офисе в главном здании. Мы должны были провести ее еще утром, но не хватило времени. Руководители продолжали анализировать причины бунта. Мы сидели и разговаривали какое-то время, и Вестин рассказывал о проблемах «Юмкиля», о клиентах – так он их называл – и преступлениях, которые они совершали в центре. Естественно, его беспокоило насилие и кражи. Никто точно не знал масштабов этого бедствия, но то, что доходило до персонала, было совершенно точно лишь верхушкой айсберга.

Такси переезжает мост Васабрун, и я рассматриваю квартал Русенбад и улицу Фредсгатан, которая убегает направо, подсвеченные окна немых зданий. Помню, как однажды преследовал там мужчину, который подозревался в ограблении валютного обменника. Но он был невиновен. Грабителем оказался его пятнадцатилетний сын. Мужчина, которого я преследовал, только снабдил своего сына оружием.

– На письменном столе Вестина стоял ящичек, – продолжал Левин. – Я заглянул внутрь и обнаружил, что там какие-то бумаги, карточки… «Что это?» – спросил я. «То, что мы конфисковали». «Ага, – сказал я, – а у кого?» Я взял ящик и просмотрел содержимое. «У Йона Гримберга», – ответил Вестин. По его словам, Гримберг утверждал, что он не собирался ничего с ними делать, что он их сделал от скуки и для тренировки. Они были… – Левин замолкает. – Они были уникальными. Действительно выдающимися. Там были не просто идентификационные карты, но и счета, справки и заявки о социальной поддержке в Страховую кассу, эскизы документов из налоговой службы по получению и потере гражданства, списки регистров, куда автоматически заносятся все данные при рождении, другие базы данных и условия занесения личных данных туда. У него даже имелись копии оригиналов из отдела предварительных расследований, и он делал неразборчивые пометки на полях, пытаясь определить, какие данные входные, а какие – внутреннего характера. Большая часть пометок касалась Интернета, который тогда был в новинку, не забывай. В глобальной сети он видел угрозу, это было очевидно. Он пытался определить тип данных, выложенных в свободный доступ, а также количество подобных сайтов. И я клянусь тебе, Лео, судя по тому, что я видел, у него было достаточно знаний, чтобы получить место в отделе по борьбе с мошенничеством. Я спросил Вестина, в чем еще обвинялся Грим за время своего пребывания в лагере. Но он ответил, что это был его единственный проступок. Я не смог сдержать улыбки, о чем впоследствии несколько пожалел. Я лишь сказал, что ему надо беспокоиться не о тех идиотах, которые избивают друг друга и крадут плееры. Подавляющее большинство из них найдут себе честную работу и даже возможно станут родителями к тридцати годам. А с такими персонами, как Йон Гримберг, следует держать ухо востро. Всем своим видом Вестин показывал крайнее удивление и явно не понимал, о чем я толкую. Что, в принципе, можно понять, хотя именно такое отношение к вещам и порождает раз за разом происшествия, которые можно было бы предотвратить.

Такси заворачивает на Хантверкаргатан, проезжает мимо улиц, где я всего час назад спасался бегством от журналистов, ждущих меня под дверью. Глазами я продолжаю искать их, ожидая, что они до сих пор на углу, но вижу лишь сонных стокгольмцев, стоящих у пешеходных переходов. Они лениво рассматривают красные огни светофоров, землю, смотрят куда-то невидящими глазами. Открываются первые кафе. Город медленно оживает.