Книга странных новых вещей - Фейбер Мишель - Страница 120

На это он незамедлительно, не раздумывая ни минуты, ответил только:

— Ты там береги себя, о’кей? — сказал Би-Джи. — Ты отправляешься в гаааадкое место. Держись. Не расслабляйся там. Обещаешь?

Питер улыбнулся:

— Обещаю.

Они с этим большим человеком пожали друг другу руки, чопорно и официально, словно дипломаты. Ни крепких объятий, ни прочих дружеских жестов. Би-Джи умел подогнать жесты к случаю. Он развернулся и ушел бок о бок с Моро. Питер смотрел, как их фигуры удалялись, уменьшались, а потом вовсе исчезли на фоне уродливого фасада сшиковской базы. Потом он сел на качели, крепко вцепился в цепи и заплакал. Беззвучно, без всхлипов, без рыданий — Любительница-Пять не смогла бы назвать это «?лишком долгой пе?ней». Слезы тихо лились по щекам, а воздух слизывал их, не давая упасть на землю.

Наконец Питер вернулся к мешку и опустился рядом с ним на колени. Без особого труда он взял его и положил себе на бедра. Затем, обхватив мешок руками, подтянул его к груди. Мешок был вроде бы тяжелее, чем Би, хотя трудно сказать наверняка. Человека поднять в чем-то легче. Так не должно быть, потому что сила тяжести действует на обоих, от нее никуда не денешься. И все-таки Питеру приходилось поднимать бесчувственные тела, а потом он поднимал Би — и разница была. А ребенок… ребенок еще легче, гораздо легче.

Так он и сидел с мешком в обнимку, пока колени не заныли и не затекли руки. Когда он наконец спустил мешок на землю, оказалось, что Грейнджер стоит рядом и наблюдает за ним — как долго, он понятия не имел.

— Я думал, ты сердишься на меня.

— И потому сбежал?

— Просто не хотел тебе надоедать, думал немного освободить пространство.

Она засмеялась:

— Вот уж чего-чего, а пространства мне хватает — вся Вселенная.

Он окинул ее взглядом с ног до головы, стараясь делать это не слишком навязчиво. Она казалась хладнокровной, собранной, была одета как всегда, готова к работе.

— Ты ведь тоже летишь домой, правда?

— Правда.

— Значит, будем вместе.

Она не смягчилась ни на йоту от этих слов.

— Мы будем на одном и том же корабле, но в полном беспамятстве.

— Мы проснемся вместе в конце пути, — сказал он.

Она не смотрела на него. Они оба знали, что их пути разойдутся.

— А ты… — начал он и умолк, словно не решаясь спросить. — Ты ни капли не жалеешь, что уезжаешь отсюда?

Она пожала плечами:

— Да найдут они другого фармацевта. И другого священника. Незаменимых нет.

— Да. И каждый незаменим.

Их отвлек звук мотора. Неподалеку от базы отъезжал автомобиль, направляясь в сторону Большого Лифчика. Это был тот самый черный фургон — катафалк Курцберга. Механики его отремонтировали, доказав, что, даже пораженный молнией и объявленный мертвым, ты, будучи автомобилем, воскреснешь снова. Автомобиль был не совсем как новенький, но отрихтованный заботливыми спецами. Внутри фургона были какие-то трубы, они не помещались и торчали из задней дверцы, закрепленные веревками. Койку оттуда, наверное, вынули. Теперь, когда персонал точно знал, что пастор мертв, конечно, не было нужды оставлять его машину в том же виде в гаражном боксе, обозначенном «Пастор», и ее пустили в оборот. Бережливость лучше богатства. И впрямь, Курцберг даже похороны сам себе устроил, не сваливая проблемы на головы сотрудников. Вот так человечище!

— Ты все еще молишься за моего папу? — спросила Грейнджер.

— У меня сейчас сложности с молитвами, — ответил он, нежно снимая ярко-зеленую комаху с рукава и выпуская ее в воздух. — Но скажи мне… Как ты собираешься его найти?

— Там видно будет, — ответила она. — Дай только доберусь до дому. Там что-нибудь придумаю.

— У тебя есть родня, которая сможет помочь?

— Наверное, — сказала она, и в этом ее «наверное» было столько же надежды, сколько на помощь футбольной команды Тибета, или стада говорящих буйволов, или всего ангельского воинства.

— Ты никогда не была замужем, — сказал он.

— Откуда ты знаешь?

— Твоя фамилия до сих пор Грейнджер.

— Многие женщины не меняют фамилии после замужества, — сказала Грейнджер.

Похоже, от такого бодания с ним она приободрилась.

— Моя жена сменила, — сказал он. — Беатрис Ли. Би Ли. — Он смущенно ухмыльнулся. — Глупо звучит, конечно. Но она ненавидела отца.

Грейнджер замотала головой:

— Нельзя ненавидеть отца! В глубине души это невозможно. Просто нельзя. Он дал тебе жизнь.

— Давай не будем об этом, — попросил Питер. — А то опять начнем обсуждать религию.

Катафалк Курцберга был теперь лишь точкой на горизонте. Сверкающее созвездие дождя висело прямо над ним.

— Как ты назовешь своего ребенка? — спросила Грейнджер.

— Не знаю, — ответил он. — Это все… мне пока трудно об этом размышлять. Чуть страшновато. Говорят, это навсегда меняет человека. Я не говорю, что не хочу перемен, но… Как посмотришь, что в мире творится, куда все катится… Решиться подвергнуть ребенка такой опасности, предоставив невинное дитя бог знает… кто знает, чьей воле… — Он осекся и умолк.

Казалось, Грейнджер его не слушает. Она вскочила на беговую дорожку и качнула бедрами, словно танцор, держа стопы неподвижно, наблюдая за тем, сдвинется ли лента с места. Она дернула задом. Лента сдвинулась на несколько сантиметров.

— Твой ребенок будет новичком на планете, — сказала она. — Он не станет задумываться о потерянных нами вещах, о канувших в Лету местах, об умерших людях. Все это будет для него предысторией, наподобие динозавров. То, что случилось до начала времен. Только завтра будет иметь для него значение. Только сегодня. — Она улыбнулась. — Типа что у нас на завтрак?

Он рассмеялся:

— Ты собралась?

— Конечно. Я прибыла налегке. Налегке и уеду.

— Я тоже собрался.

Это было делом трех минут, в его багаже почти ничего не было. Паспорт. Ключи от дома, в котором к тому времени, когда Питер до него доберется, могут быть уже другие замки. Карандашные огрызки. Ярко-желтые башмаки, пошитые Любительницей-Пять, каждый стежок на них был выполнен с величайшей осторожностью, дабы не поранить ее руки. Пара штанов, которые с него спадали, несколько футболок, которые болтались на нем так, что он казался беженцем, одетым в благотворительное тряпье с чужого плеча. Что еще? Да ничего, кажется. Остальная одежда, которую он привез с собой, была испорчена плесенью или изорвана во время строительства церкви. Он знал, что, когда вернется, будет холодно и он не сможет разгуливать в одной дишдаше, но эта проблема была еще далеко.

Самой вопиющей недостачей в рюкзаке оказалась Библия. Она была у Питера с самого его обращения, она наставляла, вдохновляла и утешала его так много лет, он тысячи раз листал ее страницы, оставив на них тысячи отпечатков пальцев, так что из ДНК его клеток, осевших на волокнах льна и хлопка, можно было бы, наверное, вырастить нового Питера.

— Пока ?ы не пришел, мы были одинокие и ?лабые, — однажды сказала ему Любитель Иисуса-Семнадцать. — ?еперь, вме??е, мы ?ильные.

Питер надеялся, что его драгоценная Библия короля Якова придаст силы ей и ее собратьям. Их собственная Книга Странных Новых Вещей.

Она и так вся хранилась у него в памяти. Все то, что важно, то, что может понадобиться. Даже теперь он был совершенно уверен, что сможет прочитать наизусть Евангелие от Матфея, все двадцать восемь глав, кроме самого начала, где Езекия-родил-Иоафама[52]. Он думал о Би, вспоминая, как она читала ему шестую главу в своей крохотной спальне, когда они впервые были вместе, вспоминая ее голос, нежный и страстный, когда она говорила о небесном святилище, где все драгоценное в безопасности: «Ибо где сокровище ваше, там и сердце ваше». Он думал о последних словах Матфея и о том, что значат они для двоих людей, которые любят друг друга: