Десятая планета(изд.1945) - Беляев Сергей Михайлович - Страница 86

– Вы, вероятно, рассуждали вот так?

И начал говорить точь-в-точь, как будто знал мои мысли.

Написал он цифры, вычислил, подвел итог:

– Ваша машина не могла работать, дедуся!

Я даже обиделся.

– Как же, – говорю, – не могла, когда вал вертелся! Двести пять оборотов в минуту! Один раз вертелся, а второй – нет. Почему так?

– Ваши прежние представления об атмосферном электричестве – пройденный этап. Раньше чем построить машину, которая двигалась бы под влиянием тока из атмосферы, надо – изучить вопрос в свете новейших данных.

Я пристал к нему:

– Почему же в первый раз вал вертелся?

– Очень просто, – отвечает. – Если построить модель точно по вашим вычислениям, то она не будет работать. Посылайте ваш проект хоть в Академию наук, там скажут то же самое. Но я верю, что она один раз работала. Значит, модель была вами сделана не точно. Значит, было в ней какое-то еще новое, непредвиденное условие, которое и позволило ей работать. При первом испытании это условие существовало, при втором – отсутствовало.

– Какое условие? – спросил я.

– Не знаю.

Аспирант этот все расспрашивал о моих опытах в Иван-городе. Признаться, отвечал я ему неохотно.

Помню, сказал он мне, между прочим:

– В вас есть изобретательская жилка. Но вам нужно быть в курсе современных идей. Надо знать больше фактов. Тогда скорее придет в голову интересная мысль».

Дальше отец приводил какие-то очень сложные свои рассуждения об электричестве, проверить которые просил Дымова.

В них я в тот момент не могла разобраться. В школе я всегда имела по физике тройку. Опыты с маятниками, искрами, оптическими стеклами казались мне скучным занятием. Но я уже писала вам, дорогой друг, что была тогда глупа. К счастью, как оказалось, не безнадежно. Мне сейчас стыдно, что на уроках физики, ох, бывало тайком, под партой, таясь от глаз учителя Виктора Ивановича, держала я затрепанный томишко Понсона де Террайля «Фиакр № 13», читала «Похождения графа Фруа», равнодушная к объяснениям учителя. Вызванная к доске Виктором Ивановичем, плела иной раз такую чепуху, что класс дружно покатывался со смеху. Но меня выручали природная память и способность отвечать с величайшим достоинством.

Записи отца повернули ко мне физику новой стороной.

Я подумала, что никогда не разберусь в звеньях цепи описываемых событий, если не буду знать. Чего? Всего. Надо знать как можно больше. И знать так, чтобы уметь применять знания.

Впрочем, эти соображения пришли гораздо позднее.

Но мне кажется необходимым упомянуть об этом сейчас…

Я опустила тетради отца. Подняла голову. Встретились взглядом с Грохотовым. Он серьезно посмотрел на меня, спросил:

– При каких обстоятельствах умер ваш отец?

– Его нашли мертвым в лесу… После грозы…

Помолчав немного. Грохотов перевел разговор на другое.

– Дымов возвратил мне эти рукописи. Он занят другими делами. И просил меня… Да… Как раз я интересуюсь теми же вопросами, которые в молодости интересовали вашего отца. Эта станция, где мы находимся, – первый пункт одного большого начинания. Здесь начало дела… альфа… – произнес Грохотов и улыбнулся. – Обратили внимание на мачты?

– Да.

– Их антенны имеют общую протяженность свыше двадцати километров. Не то, что там, в степи, в полевой лаборатории.

Мне хотелось спросить Грохотова, почему он так внезапно исчез тогда. Но вместо этого я спросила:

– Меня здесь все интересует. Особенно после того, как только что я прочитала дневники моего отца… Что за странный дом со стеклянным колпаком?

– Это опытная станция. Здесь есть несколько особо ценных и редких приборов, – ответил Грохотов. – С ними требуется, я бы сказал, нежное обращение. Каждый научный аппарат имеет свою индивидуальность. И я знаю, что с этими приборами лучше всего управляются руки девушек… наших смелых советских девушек… Одна работает здесь – Оля. Вы с ней сейчас познакомитесь. Она вас и проинструктирует. Мне нужна вторая лаборантка. Хотим иметь человека про запас…

– Понимаю, Степан Кузьмич, – ответила я, польщенная словами Грохотова.

– Про запас, чтобы не очутиться в положении, как тогда, помните? Я успел присмотреться к вам, и, кроме того, признаться, мне хочется, чтобы именно вы были при деле, которым интересовался ваш отец.

Грохотов посмотрел на меня очень пристально, и я выдержала этот взгляд. Грохотов медленно проговорил:

– В вас есть упорство и выдержка… Да, да, знаю о вас больше, чем вы думаете…

XIII. В вихре молний

На вершинах гор лежали черные, зловещие облака. Со всех сторон на площадку станции стремительно наползали густые слои тумана. Грохотов взял меня за руку и провел к двери дома, который я еле различила в быстро наступающей мгле. Над нашими головами сверкнула ослепительная молния. Она разорвалась с таким невероятным треском, что я содрогнулась.

Я вспомнила слова Симона о грозах в этой местности. Грохотов ввел меня через дверь в помещение станции. Тонкая фигура девушки виднелась у аппаратов, похожих на ящики радиол. На щитках около нее вспыхивали разноцветные лампы. Грохотов быстро поднялся по лесенке и крикнул вниз:

– Оля. Это – ваша помощница. Звать ее Таня. Учите ее…

Грохотов сказал еще что-то, но снова раздался оглушительный гром. Казалось, будто горы сдвигаются со своих мест и низвергаются в бездонные пропасти. Многоголосое эхо рокотало непрерывными залпами тысячи пушек.

Оля показала мне на два щитка, где виднелись цифры 4 и 5.

– Как увидите, что вспыхнет лампа, говорите в этот рупор: «Четвертый сработал… Пятый сработал…» Я кивнула головой. Отвечать казалось бесполезно, потому что треск молний слился в дьявольскую перестрелку.

– Ну, как вы там? – услыхала я спокойный голос Грохотова над самым ухом.

Обернулась, но Грохотова в лаборатории не было. При свете лампы увидела только острый профиль Оли, сосредоточенно смотревшей на три щитка рядом. Она на секунду обернулась и ткнула пальцем на мой четвертый щиток, где загорелась лампа.

– Четвертый сработал, Степан Кузьмич! – крикнула я.

– Не глухой. Не кричите, – послышалось у меня над ухом. – Спокойнее…

И тут только я заметила, что Оля, не отрывая глаз от щитков, все время шевелила губами перед рупором. В паузах между оглушительными ударами молний слышала я ровный голос Оли:

– Сработал второй… третий… второй… первый…

Мне нельзя отказать в понятливости. Работу наблюдателя я усвоила с первого же урока. Пришлось сосредоточить все внимание на щитках, быстро и ясно говорить полагающееся, вернее, спокойно шептать, потому что очень скоро я почувствовала, что могу охрипнуть.

Сколько времени продолжалась гроза, это я не могла представить. Лампы на щитках погасли. В ушах еще, казалось, грохотали громы. Виски заныли от напряжения.

Тяжелая рука, стараясь быть ласковой, коснулась моего плеча.

– Занятная работенка? – услыхала я голос Грохотова. Обернулась.

Грохотов держал меня за плечи.

– Устали? Не нравится? Тяжело?

Я медленно опустилась на подвернувшийся табурет.

– Нет, ничего. Буду работать здесь.

Грохотов протянул мне тетрадку:

– Отлично… Тогда… продолжайте прерванные занятия. Перепишите вечером у себя эти цифры тщательно, как вы умеете это делать.

Тетрадь пестрела карандашными каракулями. Надо их разбирать. Так болели виски, что хотелось упасть и заснуть.

– Оля, – обратился Грохотов к лаборантке. – Познакомились? Подайте друг другу руки… Вот так.

Мы обменялись с Олей рукопожатием. А Грохотов, продолжая улыбаться, вынул из кармана плитку шоколада, протянул ее нам.

– На двоих… Скушать сейчас же. Перестанет стучать в висках. И на свежий воздух, марш. Отдых десять минут. Потом разрядка аппаратуры новыми пленками. Обед через час двадцать…

Через десять минут после витаминного шоколада боль в дисках и усталость исчезли. Освежил я прохладный горный воздух. Клочья тумана стремительно сбегали с площадки, формировались в длинные полосы облаков и исчезали в широком промежутке между двумя горными массивами.