Один момент, одно утро - Райнер Сара - Страница 65

Это один из тех ах-каких-редких случаев, когда Лу не может, никак не может представить, как можно быть счастливее. Она любит свою работу, несмотря на всех заноз-учеников, с которыми приходится иметь дело. Любит этот город, несмотря на путаницу его обветшавших домов и людей и галечный, а не песчаный пляж. Она любит свою квартиру, хотя та маленькая и неказистая. Любит своих друзей – и старых, и новых. Она даже – странным образом – любит свою маму. Ей известно, что мама борется с собой – она слышит усилие в ее голосе, когда разговаривает с ней. И хотя она также различает и неодобрение, тем не менее Лу уже сказала, кто она есть, и в этом деле появилась ясность. В конце концов, это больше беда мамы, а не ее. И мама может справиться с этим, постепенно, в собственном темпе. И, наконец, Лу теперь сосредоточена на другом – она переменилась, освободилась. Может быть, ей понадобилось стать свидетельницей смерти, чтобы понять, как ей хотелось кого-то встретить, открыться, освободиться от оков прошлого. Но какова бы ни была причина произошедших в ней перемен, Лу влюблена, и с прошлой ночи это стало очевидным фактом. Она сказала это первая, тихо, когда они с Софией лежали в постели: «Я тебя люблю». И София ответила, громче, с несомненной страстью: «Я тоже тебя люблю», – и они засмеялись и стали целоваться, и вскоре после этого сначала кончила София, а потом Лу.

Они подъехали к светофору.

– Здесь направо, – командует Лу.

София включает сигнал поворота, поворачивает, и они едут от прогулочной дорожки через жилые кварталы Хоува, и у Лу возникает мысль, как сделать этот момент еще совершеннее.

– Давай остановимся и купим мороженого, – говорит она.

Карен, на четвереньках пропалывая огород, прислушивается. Молли и Люк играют рядом и болтают друг с другом. Земля сырая от ночного дождя, и они делают куличи. Чуть подальше кто-то забивает в землю столбы – наверное, ставит забор или ремонтирует сарай. А еще дальше – слышатся крики со спортивной площадки за дорогой: «Давай! Давай! Давай!» Сегодня выходной, поэтому, должно быть, там играют в бейсбол или софтбол и болеют за своих игроков.

Спину Карен припекает палящее солнце.

– Дети, – говорит она, вставая, – вам нужно намазаться лосьоном.

– Нет, нет, не надо лосьона! – Молли топает ножками по кочковатой траве. Она не любит эту процедуру.

– Надо лосьон.

Карен подходит к большой ивовой корзине, которую принесла с собой, и роется в поисках пластикового флакона.

– Идите сюда. – И прежде чем Молли успевает продолжить протесты, она выливает на ладонь голубовато-белую жидкость и мажет Молли ручки и ножки, проводя пальцами по пухлому тельцу дочери, сверху вниз и снизу вверх, а потом – шлеп! шлеп! – мажет каждую щечку – Молли уже отшатывается и топает ножками со все большим возмущением, и Карен чувствует, что она готова заплакать. Со словами «все, готово» она отпускает дочку играть дальше.

Уф, скандала удалось избежать. В последнее время Молли стала поспокойнее – месяц назад у нее часто случались истерики, но как только Карен подумала, что пора что-то предпринимать, а то она уже больше не выдержит, припадки Молли стали реже. Теперь они случались раз в день, а с этим она вполне может справиться.

– Люк, твоя очередь.

Он послушно встает, выпятив грудь. Цветом волос и кожи он похож не нее, но сложением точно в отца, думает Карен, и таланты у него тоже от отца.

Ей бы хотелось, чтобы Саймон увидел их. Он не видит, как они меняются, не видит нюансов их взросления. Молли пока еще не так подвержена переменам, а вот тело Люка превращается из мальчишеского в мужское…

Карен чувствует себя одинокой и иногда смотрит на них и думает: хотя у нее есть друзья и близкие родственники, которые рады послушать про ее детей, только их отец оценил бы эти тонкие изменения так, как она.

Тут она чувствует порыв ветра, слышит шум листвы в деревьях, жужжание пчелы рядом, и впервые с того страшного февральского дня ощущает, что может пережить эту катастрофу и переживет ее. Она знает, что рана не зажила и по-настоящему не заживет никогда. Она воспринимает тот день как далекий и ошеломительный, и никогда не оправится от смерти мужа, но она научилась жить по-другому в этом мире, где нет Саймона. Ее чувства как будто переместились на другую территорию, она постепенно раскапывает свою печаль, чтобы заново выстроить свой образ на новом фундаменте. Как инстинктивно, так и по расчету, она находит то, что дает утешение, и тянется к этому, как цветок к солнцу. Она может жить дальше.

– Готово, – говорит она, закрыв флакон и легонько шлепая Люка.

Анна набирает номер на кодовом замке, и он открывается. Она вынимает замок и распахивает большие металлические ворота. У нее тяжелая ноша: на плече вощеная хлопчатобумажная сумка с бутербродами, водой и печеньем, в одной руке большие садовые вилы, в другой коврик. Она запирает за собой ворота и идет по дорожке.

Свернув за угол, Анна видит перед собой Карен, Молли и Люка.

Молли бежит поздороваться.

– Это крестная Анна!

Карен внаклонку выпалывает сорняки.

– Привет! – Она поднимает сияющее лицо.

– Привет. – Анна кладет свой груз на траву и восхищается довольно внушительной кучей увядших сорняков. – Ты сегодня уже неплохо поработала.

– Посмотри на мой участок! – визжит Люк, бросая свои куличики и грязными руками дергая Анну за футболку. Ей ничего не остается, как идти за ним к самой маленькой грядке. И конечно – вот, подсолнухи вытянулись вверх с тех пор, как она была здесь последний раз, они уже высотой в два фута, прекрасный ряд больших здоровых листьев, немного поникших на солнце. На подсолнухах уже завязываются цветы.

– Ух ты! Скоро будут с тебя ростом.

– Знаю, – с гордостью говорит Люк. – И, смотри, мои семена тоже проросли.

– О-о-о, да. Как они называются?

– Леденцовые пучки[29].

– Какая прелесть. Давай посмотрим, как поживают овощи, а?

Люк идет туда, где работает Карен.

– Побеги выросли, да? – замечает Анна.

Обвившись вокруг бамбуковых шестов, они расцвели, сверкая яркими красными бутонами. Один-два уже превратились в стручки.

Карен кивает.

– Латук нужно прореживать. Вырывай, сколько сможешь, ему только лучше будет.

– Прекрасно. Что я должна делать? – спрашивает Анна.

Карен знает лучше, она много читала по этой теме и консультировалась с Филлис.

– Поливать не имеет смысла. Слишком жарко. Сделаем это перед уходом. Может быть, сумеешь прополоть грядку вокруг ревеня?

– Конечно. – Анна достает из сумки рабочие перчатки и вскоре уже на коленях вытаскивает из земли сорняки.

Вскоре с дорожки слышится:

– Привет! Привет!

Это Лу, а сразу за ней София. Они выглядят как настоящие работницы, в оборванных джинсах и куртках из хлопка. Они прекрасно дополняют друг друга, как форзац книги. В их паре есть что-то особенно восхитительное.

– Добро пожаловать, леди, – приветствует их Карен, вставая.

– Мы принесли мороженое! – объявляет София.

– Ах! – выскакивает Молли. Она только что сосредоточенно выкладывала камешки по размеру рядом с куличиками.

– Его нужно съесть сейчас же. Сию минуту, – командует Лу, роясь в белом пластиковом мешке. Анна уже не впервые замечает, что она очень естественно держится с детьми. Не удивительно – такая у нее работа.

– Хочешь шоколадное или земляничное? – спрашивает Лу у Молли.

– Земляничное!

Лу протягивает ей холодное лакомство на палочке.

– А Люк?

– Шоколадное!

– Я тоже люблю шоколадное, – говорит Анна. – Это ничего?

– Конечно. А Карен?

– Я возьму, что останется, – говорит та.

– Нет, теперь ваша очередь выбирать, – настаивает Лу.

Анна улыбается. Типично для Карен. Но и для Лу тоже типично. Лу соперничает с Карен по части великодушия. Эти двое – как отражение друг друга. А в другом отношении она сама и Карен являются отражением друг друга, так же как она и Лу. Их дружба напоминает ей трельяж в спальне ее матери. Когда Анна была маленькая, то поворачивала три плоскости так, чтобы видеть свои бесконечные отражения, которые становились все бледнее и бледнее. Ей понравилось такое представление многообразия перспективы мира.