Один момент, одно утро - Райнер Сара - Страница 26

Анна чувствует, что она пытается вникнуть. Большой дом на окраине Хоува: большой ипотечный заем. Или маленький домик – да и не такой уж маленький – у Брайтонского вокзала: вполне подъемная ссуда – или, по крайней мере, не совсем неподъемная. На самом деле ответ ясен: даже если жизнь Саймона была застрахована, Карен одной трудно себе такое позволить. Но она все еще так потрясена, что ей сложнее, чем обычно, собраться с мыслями.

– Думаю, придется отказаться, – продолжает она.

– Отказаться… – Анна качает головой, чувствуя печаль Карен в эту секунду, эту новую потерю. Она знает, что одним из главных требований к новому дому для Карен был двор; как и у многих домов в центре Брайтона, в их доме лишь крохотное патио. Она хотела, чтобы детям было где играть и где она бы могла выращивать цветы и овощи. Саймон любил растения и обожал копаться в земле, он тоже хотел огород побольше, а к дому в Хоуве прилегал великолепный участок в сотню футов. Распроститься с этой мечтой в любом случае нелегко. Но переезд сейчас и правда нереален. У нее и так слишком много хлопот, и это не способ снять стресс. Дом, в котором она живет сейчас, если все обдумать, совсем неплох.

И снова молчание, не считая легкого шума от горящего в камине газа. Рядом улегся котенок, нежась в тепле.

Наконец, молчание прерывается:

– Одна из главных причин, почему мы хотели купить тот дом, – чтобы у Саймона был кабинет и он бы мог работать из дому без этих противных ежедневных поездок. – Карен презрительно фыркает. – Какая ирония, а?

Анна вздыхает.

– Понимаю.

Они с Карен бесконечно взвешивали все за и против в отношении того, чтобы Саймон завел собственную практику в ландшафтном дизайне. У Карен были кое-какие опасения: «Не очень подходящее время, при нынешнем-то состоянии экономики, и он, может быть, свел бы меня с ума, сидя целый день дома», – но в целом ей очень хотелось, чтобы он проводил больше времени с ней и детьми.

– Он пожилой отец, Анна, с двумя маленькими детьми, но почти их не видит. Двадцать часов в неделю он проводит в этих чертовых поездах.

Действительно ирония.

Анна пожимает Карен руку. Сердце у нее сжимается от этого жеста. Она так понимает чувства Карен, будто они сейчас стали одним существом, с общими ногами, но отдельными головами, как Тяни-толкай в «Докторе Дулиттле»[17].

И пока они так сидят, молча, с бокалами в руках, Анна думает о Стиве. Что бы она делала без него? Как бы справилась с этим? Она представляет свою кровать без него, жизнь без сексуальной близости. Каково это было бы – никогда не разговаривать с ним, не смеяться с ним, не шутить с ним, не дразнить его? Она содрогается. Так хорошо, что он жив.

Потом, мимолетно, как-то извращенно, она задумалась, не было ли бы меньше боли, если бы умер Стив, а не Саймон. Да, это было бы ужасно, но в основном для нее, в то время как смерть Саймона затронула стольких людей. Определенно Стива будет кому-то не хватать – его родителям в Новой Зеландии, которые его любят, сестрам, друзьям. И она, конечно, его обожает. Или ей все-таки невыносимо его поведение по отношению к ней? Но они живут вместе гораздо меньше времени, чем Карен с Саймоном, не так сжились. До встречи с ним у нее была своя жизнь – дом, друзья, работа; она могла бы вернуться к прежней жизни без особой травмы.

Но жизни Карен и Саймона были переплетены в течение двух десятков лет, она зависела от него, а он от нее, ее личность приросла к его. Он играл для нее столько ролей – был не только любовником, другом и наперсником, но и ее спутником в выходные, финансовым менеджером, мастером на все руки, товарищем по играм, садовником, автомехаником, иногда доставщиком продуктов с рынка… список можно продолжать до бесконечности. Он был как двутавр[18], поддерживающий комнату, в которой они с Карен сейчас сидят.

И Карен не одна потерпела утрату. Еще есть Филлис и Алан. Коллеги Саймона по работе и друзья. И еще Молли и Люк, которые больше не увидят отца.

Анна думает о своем отце, которому перевалило за семьдесят. В первые двадцать лет его роль в ее жизни была самой главной. Ее голову переполняют воспоминания – поиски пасхальных яиц, которые он устраивал для нее и ее братьев, кукольный домик, который построил для нее, споры о предметах, которые ей надо было изучать, о нарядах, которые не стоит носить, о бой-френдах, которыми он возмущался. У Молли и Люка такого не будет.

Карен прерывает молчание.

– Это я виновата, – уже третий раз за вечер говорит она. – Мне следовало знать о его болезни.

– Дражайшая подруга, ты не Мистик Мэг[19], – говорит Анна, пытаясь вызвать у подруги улыбку. Это срабатывает, хоть и ненадолго. – Ты не знала. Я не знала. Филлис не знала. Даже чертов доктор Саймона не знал.

– Но ведь я его жена! – возражает Карен, словно, обвиняя себя еще сильнее, она заставит, наконец, Анну признать, что ее есть в чем обвинять.

– Конечно, конечно. – Анна теребит нитку на подушке, пытаясь найти слова утешения. Она понимает, что чувство вины неизбежно – разве не чувствует вину она сама? И все же хочется облегчить муки борьбы с этим чувством.

– Я должна была сделать ему искусственное дыхание, – говорит Карен. – Я так разволновалась…

– Я не знаю, как это делается. А ты?

– Нет, тоже нет. Но я должна была. Все равно я могла попытаться.

– Попытаться мог любой в вагоне, – замечает Анна. – Но они не пытались. И все равно, насколько я помню, через несколько секунд – ну, минуту или две, самое большое, – появились эти медсестры.

Вдруг это заставило ее подумать о Лу. Она не рассказывала Карен об их встрече в такси; вчера она боялась, что это вызовет еще больше боли. Но Анна не умеет хранить секреты, как и Карен – по крайней мере, между собой, обе не умеют, – откровенность и доверие между ними развивались годами. Меньше всего сейчас Анна хочет, чтобы от невысказанной правды между ними сейчас возникла отдаленность.

И потому она осторожно говорит:

– Я вчера не рассказала тебе кое-что. Когда поезд остановился в Уивелфилде, я села в такси с одной женщиной.

– Ах, да. – Карен смотрит безучастно, словно Анна пытается отвлечь ее чем-то посторонним, и это не получится.

Анна переходит к сути.

– Она сидела рядом с тобой и Саймоном. Через проход.

– О! – Карен бледнеет. Потом говорит: – Для нее это, наверное, было ужасно.

Снова Карен в первую очередь думает о других, ставит их на первое место.

– И я не только поэтому рассказываю. Она, Лу, прелестная, просто прелестная женщина. Ты, может быть, ее запомнила – короткие русые волосы, парка, такое заостренное лицо, невысокая, худенькая.

Карен качает головой:

– Не думаю.

Анна осознает, что с ее стороны было глупо говорить такое; конечно, Карен вряд ли ее запомнила.

– Лу сказала мне в такси, что случилось, когда я еще не знала, что это Саймон, – осторожно продолжает она, не зная, как отреагирует Карен. – Я, конечно, не запомнила ее рассказ слово в слово, и она не описывала мелкие детали, но тем не менее помню, она сказала, что ни она, ни ты, никто другой ничего не могли сделать.

– А, – говорит Карен, постепенно вникая в суть рассказа Анны. – Может быть, ты права… – заключает она.

Но Анна видит, что не смогла ее убедить.

Карен тихонько закрывает за Анной входную дверь. Теперь подруга ушла, и она впервые за день остается одна. Анна предлагала остаться, но Карен знала, что ей это будет неудобно. Жизнь вместе в течение нескольких лет во время учебы в колледже и после позволили Карен узнать, что Анна любит и что не любит, почти так же хорошо, как и собственные предпочтения. Анна любит хорошо выглядеть, и ей бы не хватало собственных туалетных принадлежностей и одежды, не говоря про постель. И Стива. Поэтому Карен выпроводила ее не очень поздно.