Возвращение с Западного фронта (сборник) - Ремарк Эрих Мария - Страница 269

– «Дэляэ»? – Розенфельд презрительно фыркнул. – Чтобы каждую минуту свечи забрасывало маслом? Вы это имеете в виду?

– Ни в коем случае! Если, конечно, вы умеете ездить! «Дэляэ» – это гепард, снаряд. А как поет его двигатель! От такой музыки просто пьянеешь! Но уж если вам нужно нечто совершенно сказочное, пожалуйста, – возьмите новый «супертальбо»! Играя и шутя, дает сто восемьдесят в час! Это действительно стоящий автомобиль!

Розенфельд взвизгнул от возмущения:

– «Тальбо»! Только его мне не хватало! Эту тачку я и даром не возьму. У нее такая высокая степень сжатия, что при езде по городу двигатель непрерывно кипит! Нет, Вазер, я продолжаю настаивать на «кадиллаке». – Он снова повернулся к витрине «Дженерал моторз». – А уж о качестве я не говорю! Пять лет можете не поднимать капот! Что же касается комфорта, Вазер, то одни лишь американцы знают в нем толк. А какой бесшумный мотор! Его вообще не слышно!

– Чудак-человек! – воскликнул Вазер. – А я как раз хочу слышать мотор! Когда он, подлец, нервно рокочет, то никакой другой музыки не надо!

– Тогда обзаведитесь трактором! Тот еще сильнее громыхает!

Вазер возмущенно уставился на Розенфельда.

– Послушайте, – тихо сказал он, с трудом сдерживая себя. – Предлагаю вам компромисс: «мерседес» с компрессором! Он и тяжелый, и породистый! Согласны?

Розенфельд презрительно махнул рукой:

– Не пойдет! И не старайтесь! «Кадиллак», и больше ничего!

И снова погрузился в созерцание грузного изящества черного автомобиля на поворотном кругу. Вазер в отчаянии огляделся. Тут он заметил Керна и Рут.

– Послушайте, Керн, – сказал он, – если бы вы могли выбирать между «кадиллаком» и новым «тальбо», что вы предпочли бы? Конечно же «тальбо», не так ли?

Розенфельд обернулся.

– Конечно же, «кадиллак», какие тут могут быть сомнения!

Керн ухмыльнулся:

– Я бы вполне удовлетворился маленьким «ситроеном».

– «Ситроеном»? – Оба автоэнтузиаста посмотрели на него как на паршивую овцу.

– Или даже велосипедом, – добавил Керн.

Оба специалиста обменялись быстрым взглядом.

– Ах вот оно что! – презрительно заметил Розенфельд, мгновенно остыв. – Вы просто ничего не смыслите в машинах.

– Да и в автомобильном спорте ничего не понимаете, – раздраженно добавил Вазер. – Что ж, есть, например, люди, интересующиеся почтовыми марками.

– Да, в частности, я, – весело сказал Керн. – Особенно если на них нет штемпеля гашения.

– Тогда извините, пожалуйста! – Розенфельд поднял воротник пиджака. – Перейдемте, Вазер, на ту сторону. Там недалеко представительство компаний «Альфа Ромео» и «Испано». Посмотрим новые модели. – Примиренные невежеством Керна, они дружно зашагали прочь в своих заношенных костюмах. Им хотелось поспорить еще немного о некоторых гоночных машинах. Спешить им было некуда – ни у того, ни у другого не было денег на ужин.

Керн проводил их радостным, доброжелательным взглядом.

– Знаешь, Рут, а все-таки человек – это чудо, правда?

Она рассмеялась.

Керн не мог найти работу, хотя предлагал свои услуги везде. Даже поденная работа за двадцать франков и та оказалась недосягаемой мечтой. Через две недели деньги кончились. Небольшие пособия, получаемые Рут от еврейского комитета, а Керном от смешанного еврейско-христианского, составляли в общей сложности не более пятидесяти франков в неделю. Керн договорился с хозяйкой, что за эту сумму они сохранят за собой обе комнатки и по утрам будут получать кофе и хлеб.

Он продал свое пальто, чемодан и остатки подарков Потцлоха. Затем были проданы вещи Рут – кольцо матери, платья и узкий золотой браслет. Оба не очень печалились по поводу этих утрат – ведь они жили в Париже, и этого было достаточно. Была надежда на будущее, и было чувство безопасности. В Париже, городе, давшем приют всем эмигрантам двадцатого века, царил дух терпимости. Здесь можно было умереть с голоду, но людей преследовали ровно настолько, насколько это было абсолютно необходимо. И этим стоило дорожить.

Однажды в воскресенье Марилл повел их в Лувр. В эти часы вход был бесплатным.

– Сейчас зима, и надо как-то убить время, – сказал Марилл. – Какие, собственно, у эмигранта проблемы? Голод, жилье и время, которое некуда девать, – ведь работать ему запрещено. Голод и забота о крыше над головой – вот два смертельных врага. С ними он должен бороться. Но время… Огромное, пустое, бесполезно уходящее время; этот притаившийся враг разъедает и подтачивает энергию, нескончаемое ожидание рождает усталость, а смутный страх парализует силы. Оба первых врага атакуют эмигранта в лоб, и ему приходится либо обороняться от них, либо погибнуть; время же атакует и разлагает его. Вы оба молоды. Так не торчите же попусту в различных кафе, не скулите, не поддавайтесь усталости! Если иной раз станет невмоготу, отправляйтесь в великий зал ожидания Парижа – в Лувр. Зимой там хорошо топят. Уж лучше горевать, стоя перед картиной Делакруа, Рембрандта или Ван Гога, нежели сидеть за рюмкой водки или предаваться бесплодным сетованиям и бессильной ярости. Это говорю вам я, Марилл, который, вообще говоря, тоже предпочитает рюмку водки. Иначе я не стал бы читать вам нравоучений.

Они пошли по залам Лувра, любуясь зарей и рассветом искусств. Шли мимо веков, мимо каменных египетских фараонов, греческих богов, римских цезарей, мимо вавилонских алтарей, персидских ковров, фламандских гобеленов, мимо картин, созданных людьми великого сердца – Рембрандтом, Гойей, Греко, Леонардо, Дюрером, шли через бесконечные залы и коридоры, пока не добрались до комнат, где висели полотна импрессионистов.

Здесь они уселись на один из диванов, стоявших в середине. На стенах светились пейзажи Сезанна, Ван Гога и Моне, танцовщицы Дега, пастельные женские головки Ренуара и красочные сцены Мане. Было тихо, они сидели в зале одни, и постепенно Керну и Рут начало казаться, будто они попали в какую-то заколдованную башню, а все эти картины – окошки, из которых видны дальние миры, где цветут сады, где есть настоящая и серьезная радость жизни, большие чувства, великие мечты, где есть целостная и нерушимая человеческая душа, по ту сторону произвола, страха и бесправия.

– Эмигранты! – сказал Марилл. – Ведь эти художники тоже были эмигрантами! Их травили, высмеивали, ссылали, часто у них не было крова над головой, они много голодали, современники игнорировали их, они подвергались всяческим издевательствам, мучительно жили, мучительно умирали… Но посмотрите, что они создали! Мировую культуру! Вот это я и хотел вам показать. – Он снял очки и стал тщательно протирать стекла. – Скажите, Рут, что произвело на вас самое сильное впечатление при осмотре картин? – спросил он.

– Ощущение покоя, – не задумываясь ответила она.

– Покоя? А я думал, вы скажете: ощущение красоты. Впрочем, вы правы – в наши дни покой уже есть красота. Мы это особенно хорошо понимаем. А вы что скажете, Керн?

– Не знаю, – ответил Керн. – Пожалуй, я хотел бы иметь одну из этих картин и продать ее, чтобы нам было на что жить.

– Вы идеалист, – улыбнулся Марилл.

Керн недоверчиво посмотрел на него.

– Я не шучу, – сказал Марилл.

– Конечно, это глупо. Но теперь зима, и мне хотелось бы купить Рут пальто.

Керн понимал всю нелепость своих слов, но ему действительно ничто другое не пришло в голову, ибо он все время только об этом и думал. К своему удивлению, он внезапно почувствовал ладонь Рут в своей руке. Рут смотрела на него сияющими глазами и крепко прижалась к нему.

Марилл снова надел очки и осмотрелся.

– Человек велик в своих высших проявлениях, – сказал он. – В искусстве, в любви, в глупости, в ненависти, в эгоизме и даже в самопожертвовании. Но то, что больше всего недостает нашему миру, – это известная, так сказать, средняя мера доброты.

Керн и Рут закончили свой ужин, состоявший из чашки какао и хлеба. За все дни последней недели это была их единственная трапеза, если не считать утреннего кофе и двух бриошей, которые Керну удалось выторговать в счет платы за комнаты.