На обратном пути (Возвращение)(др.перевод) - Ремарк Эрих Мария - Страница 45

– Может, это потому что он остался без отца? Ему было всего четыре года, когда тот умер. Но он ведь всегда был тихим, хорошим ребенком.

– Он и сегодня такой, фрау Троске, – говорю я.

Она цепляется за эти слова и начинает рассказывать о его детстве. Ей нужно говорить, она больше не может терпеть, приходили соседи, знакомые, даже двое учителей, никто ничего не понимает…

– Им бы лучше помолчать в тряпочку, – говорю я. – Все они тоже виноваты.

Она смотрит на меня непонимающим взглядом, а потом опять рассказывает, как Альберт учился ходить, что он никогда не плакал, как другие дети, был даже слишком спокойным для мальчика – и вот на тебе. Как он мог?

Я в изумлении смотрю на нее. Она ничегошеньки не знает об Альберте. Может, моя мать тоже про меня ничего не знает. Матери умеют только любить, это единственное, что они понимают.

– Не забывайте, фрау Троске, – осторожно говорю я, – Альберт был на фронте.

– Да, – отвечает она. – Да-да… – Она не видит связи и тихо спрашивает: – А этот Барчер был, кажется, плохим человеком?

– Просто негодяй, – не задумываясь отвечаю я, вот уж на что мне наплевать.

Она кивает, утирая слезы.

– Иначе я и представить себе не могу. Он ведь мухи не обидит. Вот Ганс, тот обрывал мухам крылышки, а Альберт никогда. А что они с ним сделают?

– Ничего страшного не случится, – успокаиваю я ее. – Он находился в крайне возбужденном состоянии, и это была почти что самооборона.

– Слава богу, – вздыхает она. – Портной сверху сказал, что его казнят.

– Ваш портной трехнутый, – говорю я.

– Да, а еще он сказал, что Альберт убийца. – Она начинает рыдать. – Да он вовсе не убийца, вовсе нет!

– Я разберусь с этим вашим портным! – гневно обещаю я.

– Мне теперь вообще страшно выходить из дому, – рыдает она. – Он все время там стоит.

– Я провожу вас, матушка Троске, – говорю я.

Мы подходим к ее дому.

– Вон он, опять стоит, – испуганно шепчет старушка, показывая на входную дверь.

Я напрягаюсь. Скажи он хоть слово, я уделаю его в кашу, даже если сяду за это на десять лет. Но он уступает нам дорогу, как и две женщины, что трутся возле него. Дома мать Альберта показывает мне еще детскую фотографию – его и Ганса. Она опять начинает плакать, но, как будто устыдившись, сразу замолкает. Старые женщины тут как дети, глаза все время на мокром месте, но слезы так же быстро высыхают. В коридоре она спрашивает меня:

– А еды ему хватает?

– Наверняка, – отвечаю я. – Уж Карл Брёгер последит. Он может достать вдоволь.

– У меня еще остались блинчики, он так их любит. Я могу ему отнести?

– Попробуйте. И если получится, просто скажите ему: Альберт, я знаю, ты ни в чем не виноват. Больше ничего.

Она кивает.

– Может, я уделяла ему мало времени. Но Ганс остался без ног…

Я утешаю ее.

– Бедный мальчик, – говорит она. – Сидит там совсем один…

Я протягиваю ей руку.

– А с портным я сейчас поговорю. Он больше не будет вас беспокоить.

Портной стоит у подъезда. Плоское, глупое лицо мещанина. Он нагло на меня смотрит и уже открывает рот, чтобы что-то ляпнуть вслед. Я беру его за грудки.

– Вы, мерзкий козел, если вы скажете еще хоть слово той женщине сверху, я вас на куски порублю, запомните, пиджачник хренов, линялая тряпка! – Я трясу его, как мешок с картошкой, и толкаю так, чтобы крестец пришелся на ручку двери. – Я приду и переломаю тебе все кости, утюг блеющий, засранец вшивый! – И справа и слева даю ему еще пару весомых оплеух.

Когда я отхожу на довольно приличное расстояние, он кричит мне вслед:

– Я дойду до суда! Вам это будет стоить не меньше ста марок!

Я разворачиваюсь и иду обратно. Он ретируется.

Георг Раэ, грязный, невыспавшийся, сидит в комнате Людвига. Он в газетах прочел про Альберта и тут же приехал.

– Его надо вытаскивать, – говорит он.

Людвиг поднимает глаза.

– Нужно человек шесть и автомобиль, – продолжает Раэ. – Тогда получится. Лучше всего в тот момент, когда его поведут в зал суда. Мы на них набрасываемся, устраиваем бучу, а двое в это время бегут с Альбертом к машине.

Сначала Людвиг слушает внимательно, но потом качает головой:

– Не выйдет, Георг. Мы ему только навредим, если сорвется. Так, по крайней мере, можно надеяться, что легко отделается. Но не это главное, я бы сам все организовал. Альберт… Мы его не уговорим. Он не захочет.

– Тогда силой, – подумав, говорит Раэ. – Он должен выйти… Пусть я там концы отдам…

Людвиг молчит.

– Мне тоже кажется, что все без толку, Георг, – говорю я. – Даже если мы его вытащим, он тут же вернется обратно. Вилли, когда тот пытался его удержать, он чуть не пристрелил.

Раэ опускает голову на руки. Людвиг совсем серый, разбитый.

– Я думаю, всем нам конец, – глухо говорит он.

Все молчат. В комнате свинцовая тишина и тревога.

Потом я еще долго сижу у Людвига. Он подпирает голову руками.

– Все бесполезно, Эрнст. С нами покончено, но мир идет дальше, как будто и не было никакой войны. Еще немного, и те, кто сядет после нас на школьную скамью, с жадными глазами будут слушать истории про войну и на фоне школьной тягомотины тоже хотеть туда. Они и сегодня записываются в добровольческие корпуса. Им еще нет семнадцати, а у них на счету уже политические убийства. Я так устал, Эрнст…

– Людвиг… – Я подсаживаюсь к нему и обнимаю за узкие плечи.

Он уныло улыбается и тихо говорит:

– До войны, Эрнст, у меня была школьная любовь. Пару недель назад я ее встретил. Она показалась мне еще красивее. Как будто в другом человеке ожило прошлое. Мы встретились несколько раз, и вдруг я почувствовал… – Он кладет голову на стол, а когда опять поднимает взгляд, глаза у него мертвые от муки. – Мне теперь нельзя, Эрнст, я ведь болен.

Он встает и открывает окно. В теплой ночи мириады звезд.

Я тяжело смотрю в стену. Людвиг долго стоит у окна. Затем оборачивается:

– Помнишь, как мы с томиком Эйхендорфа ночью бродили по лесу?

– Помню, Людвиг, – быстро отвечаю я, обрадовавшись, что он переключился на другое. – Это было в конце лета. А один раз поймали ежика.

Напряжение на его лице ослабевает.

– И всерьез думали, что это приключение – почтовый дилижанс, охотничьи рожки, звезды… Помнишь, как мы собирались в Италию?

– Да, дилижанс, на который мы хотели сесть, не пришел. А на поезд у нас не было денег.

Лицо Людвига проясняется, становится почти необъяснимо веселым.

– А потом читали «Вертера», – говорит он.

– И пили вино, – напоминаю я.

Он улыбается.

– И «Зеленого Генриха» читали… Помнишь, как шептались про Юдифь?

Я киваю.

– Но потом ты больше всех любил Гёльдерлина…

Странный мир снизошел на Людвига. Голос стал тихим, мягким.

– Какие мы лелеяли планы! Какими благородными, хорошими хотели быть. А стали просто жалким ничтожеством, Эрнст…

– Да, – задумчиво киваю я. – Куда все делось?

Мы стоим рядом и смотрим в окно. В вишневых деревьях оживает ветер. Падает звезда. Бьет полночь.

– Пора спать. – Людвиг протягивает мне руку. – Спокойной ночи, Эрнст…

– Спокойной ночи, Людвиг.

Посреди ночи кто-то колотит мне в дверь. Спросонья я вскакиваю.

– Кто там?

– Это я, Карл! Открой!

Я выпрыгиваю из кровати. Он вламывается в комнату.

– Людвиг…

Я хватаю его за грудки.

– Что Людвиг?

– Его больше нет…

Комната начинает кружиться. Я падаю обратно в кровать.

– Врача!

Карл бросает стул об пол так, что тот раскалывается.

– Больше нет, Эрнст! Вены вскрыл…

Я не помню, как оделся. Не помню, как шел. Вдруг комната, яркий свет, кровь, нестерпимо искрящиеся кварцы и кремни, а перед ними в кресле бесконечно усталая, узкая, опавшая фигура, страшно бледное, заострившееся лицо с полузакрытыми погасшими глазами…