Том 4. Солнце ездит на оленях - Кожевников Алексей Венедиктович - Страница 51

Тундра не скупа для старательного человека: пока ехали до Веселых озер, нашли достаточно лесинок и на полозья и на хореи. В поселке сразу взялись делать санки. Работали на воле, кормились из одного котла с русскими, которые жили в тупе Коляна, спали Максим и Колян в тупе Максима.

Колян постоянно метался из тупы в тупу: то Максим просил помочь ему, то русские. Эти, особенно мать с дочерью, жили шумно, часто спорили. Понять, кто начинал спор, было невозможно, скорей всего, он начался давно и с той поры не замирал окончательно, а только притихал. Так часто бывает в очаге: будто совсем потух, сверху черные угли, пепел, а дунь — и вспыхнет огонек.

Коляну приходилось замечать такие семейные споры и у лопарей, был он и у него с сестрой и отцом. Особый спор между своими людьми, совсем не такой, как у чужих. Здесь меньше обижаются, легче прощают.

Колян слышал уже не первый раз:

— Я здорова, вполне, вполне здорова, — уверяла Ксандра и просилась на улицу, где Максим так весело звенел топором и пилой.

— Перестань! Ложись! — требовала мать.

— Говорю, здорова. Погляди! — Ксандра начинала приплясывать. — Я поеду кататься на оленях, — и делала шаг к двери.

Мать хватала ее за рукав:

— Дурища! Мало еще настроила всяких каверз?!

— Мама, оторвешь рукав.

— Голову тебе надо оторвать. Да погоди, оторвешь, наскочишь на какой-нибудь рожон.

Сергей Петрович не брал ни ту, ни другую сторону, одинаково не хотел обижать ни жену, ни дочь. Жена, возможно, лишку мнительна, строга, придирчива к дочери, а дочь, возможно, лишку самовольна, озорна, непочтительна к матери. Но как умерить, сгладить эти лишки?

У себя жена и дочь не видят их. Он пробовал указывать им, но от обеих получил отпор, и, что интересно, совсем одинаковый: «Папочка, не волнуйся! Мы уладимся сами».

Однажды Катерина Павловна остановилась перед Коляном и сказала, грозя пальцем:

— Ну и устроил же ты мне жизнь!..

— Мама, перестань! — крикнула Ксандра.

Она испугалась, что мать в раздражении оскорбит Коляна и сама покажется неприятной стороной. Колян стал ей дорог, вроде брата. А все, что касалось матери, также и отца, было трепетно важно. Она любила их особо горячо, судила и придиралась к ним особо требовательно, хотела видеть их безупречными. И от этого порой сама допускала повышенную резкость.

Колян не мог догадаться, чего не досказала Катерина Павловна, но, должно быть, что-то обидное для него. В таких случаях лопари не ждут, не спорят, не оправдываются, а уходят. И Колян молча, прихватив аркан, вышел за дверь.

— Ты куда? — спросила Ксандра. — Поедешь? Я с тобой.

— Нет, не поеду. Я здесь плох. Я уйду в другое место, — ответил Колян, не оборачиваясь.

— Тебе у нас плохо? — Ксандра выбежала за ним. — Чем, что плохо, скажи!

— Твоя мать сказала: я вам плох.

— Мама, папа, идите сюда! — крикнула Ксандра. — Колян уходит от нас.

— Еще какая-то новая затея: идите вы к нам! Вы, кажется, помоложе, — откликнулась Катерина Павловна.

— Нет, к нам. Скорей! — требовала Ксандра, удерживая Коляна, который порывался уйти.

Родители наконец подошли. Отец молча. Мать с ворчанием:

— Заставил идти больных, старых. Стыдно! Нельзя быть таким…

Доктор взял Коляна за плечи, заглянул в лицо — маленькое, исхудалое, костисто-твердое, как валунчик с окаменелой в нем непреклонной решимостью, и спросил:

— Что случилось?

— Мама оскорбила его, — ответила за Коляна Ксандра.

— Ты, к каждой бочке гвоздь, не суйся! — одернул ее отец и продолжал разговор с Коляном: — Чем, как оскорбила? Ты скажи, а мы постараемся все уладить.

Колян начал объяснять, но не смог, запутался. Тогда Ксандра снова всунулась:

— Тут не обойдешься без меня. Мама сказала Коляну: «Ну и устроил же ты мне жизнь!» И хотела еще что-то. Вот Колян и обиделся.

— Я не хочу служить человеку, который носит на меня худое слово, — сказал Колян.

— Ничего я на тебя не ношу. — И Катерина Павловна выложила все, что хотела: — Ты напрасно навязал Ксандре оленей, научил ее ездить на них. От этого случилась беда — Ксандра чуть-чуть не погибла. И теперь постоянно какие-нибудь неприятности.

— Не надо олешков — не бери. Можешь отпустить беду в тундру!

Колян уходил. Луговы остановились. Ксандра выговаривала матери:

— Сказанула: навязал оленей. Я сама добивалась их. Верно говорит: не хочешь — не бери. Он два раза спас меня от явной смерти. Вот не поедет в Хибины… И правильно сделает, хоть разок проучит всеобщую учительницу.

— Довольно, довольно! — простонала Катерина Павловна. — Я пойду, уломаю его.

— Нет уж, — остановила ее Ксандра. — Я пойду. А вы домой, оба домой!

Родители повернули назад, а Ксандра побежала вперед.

— Колян, Колянчик, подожди, пожалей меня!

Он подождал ее и спросил:

— А кто меня пожалеет?

— Я. Я, — сказала она без раздумья, как давно готовое, решенное не по спросу. — Я — тебя, а ты — меня. Можешь не провожать нас в Хибины, мы как-нибудь уедем. Но я не хочу, не могу расстаться с тобой вот так.

— И я не хочу, — признался Колян.

— Тогда пойдем к нам!

— А что скажет хозяйка?

— Она замучилась с нами. Отец болен. Теперь вот я. Не сердись на нее.

Вернулись в тупу. Колян спросил Сергея Петровича:

— Кто хозяин в вашей семье?

— До сих пор не знал? — Доктор рассмеялся удивленно.

— Не знал, — очень серьезно ответил Колян. — Жена говорит, дочь говорит, ты молчишь. Как знать тут? Мне надо говорить с хозяином.

— Я — хозяин. Говори!

Колян сказал, что пришло самое хорошее время ехать: озера и болота замерзли, не надо объезжать, можно напрямик через них. Дальше с каждым днем будет хуже — морозы сильней, дни короче, скоро начнется полярная ночь, большие пурги.

— Едем, — решил доктор. — Жена, дочь, начинайте сборы!

Катерина Павловна и Ксандра месили тесто и пекли лепешки, пришлепывая их, по-лопарски, к накаленным каменным плиткам очага, варили на всю дорогу мясо, рыбу, нагружали чемоданы, мешки, узлы. Сергей Петрович старался помогать и показать, что без него ничего не делается, он — хозяин.

Катерина Павловна поваркивала на него:

— Зря суетишься. Ну что ты понимаешь в домашнем хозяйстве! Всегда я везла его. Лежи уж, не мешай нам!

Колян вызывал у нее раздражение: «Вот недотрога». А парнишка старался не замечать ее. «Надо везти — повезу. Возил же в Хибинах камень, дрова, всякий груз. Пусть и она едет как груз. Не буду разговаривать с ней».

Но эта взаимная неприязнь тяготила обоих, и Катерина Павловна пошла на мировую. Перед самым отъездом сказала Коляну:

— Сердишься все? Напрасно. Ты пойми меня правильно. У меня двое больных. Я закружилась с ними. Мне везде кажется беда. И потом, я без сердца сказала, по-матерински. У нас говорят: родительская брань — ласка.

— Понимаю, больше не сержусь, — уступил Колян. Но, не сердясь, продолжал сторониться.

26

Выехали на двух нартах: в одной Сергей Петрович с Коляном, в другой Катерина Павловна и Ксандра. Кроме восьмерки упряжных оленей, Колян взял четверку запасных, из собак — одну Черную Кисточку.

Максим далеко за поселок провожал уезжавших, подсаживался то к Сергею Петровичу, то к Катерине Павловне и без конца благодарил, желал легкого скорого пути. Он считал их своими благодетелями: если бы доктор не попал в Лапландию, а жена не приехала к нему, Максим не избавился бы так счастливо от работы на железной дороге, не спас бы своих олешков, ходил бы теперь с одним посохом, как нищий. На прощание он сделал всем по подарку: доктору — лопарские меховые рукавицы, его жене — песцовую шкурку на воротник, дочери — лопарскую девичью шапку, густо расшитую бисером. В ответ Сергей Петрович подарил Максиму карманные часы.

Олени бежали быстро и охотно, без подгона, радуясь легкой зимней дороге. Сначала ехали гусем — впереди Колян, за ним Ксандра, а потом, вскоре, ей надоело «волочиться» хвостом, и она поехала рядом. Замерзшие просторы болот и озер позволяли ехать как угодно.