Том 1. Здравствуй, путь! - Кожевников Алексей Венедиктович - Страница 32

— Там плохо: работа тяжелая, от нее болят все кости, и платят мало — не хватает человеку на корм.

Люди отказались верить:

— Смеешься над нами. Должно быть хорошо, если дают такую одежду.

Тансык перестал хаять дорогу и заработки, наоборот, доставал бумажные деньги, полученные там, и хвалился:

— Вот десять и четыре рубля.

Каждый хотел потрогать деньги руками. Вскоре от многих сальных рук, которыми ели жирную баранину, деньги так затерлись, что никто уже не мог сосчитать их, и Тансык начал говорить:

— Вот сто рублей.

Так в тепле аулов, за чаями и разговорами миновала вторая половина зимы.

Однажды по весне у Тансыка выдался большой пустынный переход, непосильный коню без отдыха. Тансык остановился у степного колодца. Он любил такие привалы. Это — благодатные перекрестки для вестников Длинного Уха, где они ловят самую богатую добычу. Ведь сюда стекаются люди со всех концов, всякого звания, здесь всегда переливаются от путника к путнику интересные новости.

Разморенный жарой, конь дремал. Тансык же степным ястребом оглядывал пустые дали. Он тосковал по людям. Рассказывать постоянно, много раз повторять одно и то же было его страстью; расспросы, разговоры всюду, со всеми, в аулах, на дорогах, у колодцев — целью его жизни. И день, проведенный в молчании, он считал черным, мертвым.

Дуновение прохладного предвечернего ветра коснулось коня. Он начал нетерпеливо переступать, готовый идти дальше.

— Нет! — сказал ему Тансык. — Подождем, должен появиться какой-нибудь караван.

Наконец над дальними барханами поднялось желтое облачко. Тансык сначала подумал, что барханы задымились от ветра, но, завсегдатай степных дорог, скоро понял, что едут люди: песок поднимался небольшими клубами, как бы вспышками — было ясно, что тревожат его ноги верблюдов и лошадей.

Тансык набрал кучу сухих скотских отбросов, оставленных вокруг колодца кочующими стадами, развел большой костер и поехал навстречу путникам.

Два верблюда и семь лошадей шли узкой сыпучей тропой. На одном из верблюдов висели пестрые кошмы и кожаные мешки, на другом белой горой шерсти вздымалась скатанная юрта. Над ней трепыхался красный флажок. На лошадях были всадники — казахи и русские, — двое из них с винтовками, в казенных халатах и фуражках с тесемками красного сукна — милиционеры.

— Что за люди, куда едут? — спросил Тансык у милиционера.

— Районный исполнительный комитет, — ответил тот. — Скоро ли будет колодец?

— Скоро, скоро, у меня готов костер. Куда идете?

— На джейляу…

— Это все начальники? Какие же?

— Председатель, секретарь, судья, доктор и зоотехник.

Караван заночевал у колодца. Тансык до полуночи рассказывал про дорогу. Он весь искрился от удовольствия, что такие важные люди, как районный исполнительный комитет, внимательно слушали его. Внимательней всех был судья, он переспрашивал, интересовался мелочами и все повторял:

— Вот хорошо, что мы встретились, мне все это очень кстати, — и угощал Тансыка папиросами.

С началом постройки у судьи появились новые дела: нарушение договоров, заключенных с управлением строящейся дороги на поставку дров, сена, овса, самовольные уходы рабочих…

Утром вышли все вместе. Тансык решил пристать к кочующему райисполкому.

В первое десятилетие после Октябрьской революции большинство населения Казахстана было кочевым. Зимой оно держалось со своими стадами на равнинных пастбищах, в степях, летом уходило в горы, на джейляу.

Летом создавались особо трудные условия для работы советских, судебных, торговых организаций. С дальних пастбищ, через несколько горных хребтов, из диких ущелий трудно вытребовать неаккуратного налогоплательщика, нарушителя закона или свидетеля, трудно получить необходимые сведения, и многие Советы и другие организации вместо бесполезной посылки письменных распоряжений и запросов сами переходили на кочевое положение.

Заседлают коней, погрузят на верблюдов свою контору — юрту, заберут мандаты, штемпеля, печати, бланки, значки, портреты вождей, советский красный флаг — и следом за гражданами.

На этот раз «кочующий закон», как называло население такие советские организации, остановился в центре большого джейляу. Раскинули юрту, развесили портреты, плакаты, на куполе — красный флаг, расставили низенькие, тоже кочующие столики.

Конные вестники — и посланные и добровольцы — промчались по пастбищам, стоянкам, горным дорогам, оповестили всех, что приехал закон, суд, доктор… Все, кто нуждается, могут искать здоровье, совет, правду.

Началась работа. Рассказывали о внутреннем и внешнем положении страны, разъясняли советские порядки и правила, собирали налоги, распределяли финансы, мирили, штрафовали. Доктор лечил больных, принимал новорожденных. Зоотехник лечил скот, учил ухаживать за ним.

Каждому, кто приехал с «кочующим законом», приходилось работать не только по своей специальности; доктору еще и финансовым агентом, статистиком, переписчиком, секретарю — следователем… И всем — лекторами, агитаторами.

К белой юрте с красным флагом и днем и ночью скакали всадники, больных и старых медленно, осторожно везли на верблюдах, шли пешие вереницами. Тянулись все, как в пустыне к колодцу. Несложные дела и просьбы разрешались немедленно, сложные, запутанные выяснялись допросами всех заинтересованных и свидетелей, обсуждались на многолюдных собраниях.

Пришел казах, спросил, кто судья.

— Я. Что нужно? Слушаю.

— Вели людям, ушли бы, я хочу сказать тебе одному, — попросил пришедший. Для разговоров один на один была особая маленькая юрта. Перешли в нее.

— Ну? — Судья приготовился слушать и записывать.

— За горой кочует Улумбеков. Он работал на дороге, убежал и привел пару коней. Хорошие кони, много рублей стоят.

Судья начал рыться в делах и актах, касающихся Турксиба. Жалоб на Улумбекова не было.

— Ты не врешь? — спросил судья заявителя. — Ты сам кто такой?

— Я тоже работал на дороге, но я ничего не взял. Я пастух, кочую на своем коне за своим скотом.

— Ладно, вызову Улумбекова.

На следующий день Улумбеков пригнал коней, которых взял на строительстве.

В юрте сидели Улумбеков, судья и Тансык.

Судья начал:

— Хорошо работал на дороге, хорошо получал?

— Дали двух коней, — пряча глаза, ответил Улумбеков.

— Хорошие кони?

Опрашиваемый не ответил. Судья вышел из юрты, посмотрел коней и, вернувшись, похвалил:

— Прекрасные кони! И долго ли ты работал за них? Одну неделю. Там добрые люди и хорошо платят. — Улумбеков опустил голову.

— Ты врешь! — крикнул судья. — Коней ты угнал самовольно. Как бы хорошо ни платили, за неделю не могут дать пару коней!

— Я говорю правду, — прошептал Улумбеков.

— Нет, врешь! Вот человек, — судья показал на Тансыка, — был на дороге, и он знает, как платят.

Улумбеков поглядел на Тансыка и признался:

— Я украл. Хорошие кони, а я — казах и не могу жить без хорошего коня. Пойми это, душа моя!

— А ты пойми, что получится, если каждый будет угонять по паре!

— Людей много, коней меньше, всем не хватит, — отозвался Улумбеков с явным сожалением.

«Только и всего — не хватит, — подумал судья. — Что касается коней, то здешние наездники плохо отличают свое от чужого».

Вечером был суд. На поляне горел огромный костер. Около него сидели судья, два народных заседателя, Тансык как обвинитель от Турксиба и подсудимый Улумбеков. Около него держали за поводья пару коней, из-за которых и возник суд. Костер окружала сотенная толпа конных и пеших кочевников.

Улумбеков признался, что коней угнал самовольно, но преступления в этом никакого не видел.

— Я — казах, а казаху нужны хорошие кони, — твердил он. — Судья — тоже казах, он, наверно, понимает, что хорошему коню не следует возить землю. Хороший конь должен возить джигита.

Выходило, что Улумбеков сделал даже прекрасно.