Том 1. Здравствуй, путь! - Кожевников Алексей Венедиктович - Страница 25

— По-вашему — делать экскурсии к грабарям?!

— Как хотите, а опыт, уменье грабарей казахи должны перенять. Запомните: мы должны привлечь на строительство тысячи казахов, а затем и построенную дорогу передать в руки коренного населения. Следственно, подготовить его к этому. Тут не может быть никаких пересудов, это обязательно. Это — указание высших государственных органов.

При сдельной оплате, практикуемой на большинстве строительных работ, новички еле оправдывали свое пропитание, быстро теряли интерес к дороге, подхватывали широко бродившее подозрение, что их обсчитывает контора, и начинали своими средствами сводить счеты: угоняли лошадей, брички, уносили спецовку. Некоторые поступали на дорогу с единственной целью получить в кооперации чай, сахар, мануфактуру. Получив, они немедленно уходили на новые пункты с той же целью получить, унести, угнать. Этот слой, прозванный «пайщиками», быстро увеличивался и угрожал всей системе снабжения.

Профсоюз требовал ввести на первое время поденную оплату. Администрация не соглашалась. Шли затяжные переговоры.

Был час выхода на работу. Грабари с лопатами на плечах шли к насыпи, каждый из них нес на лопате по восходящему ярко-желтому солнцу. Водовоз у кухни освобождал бочку, струя воды победно трубила в дно ведра. У закрытой лавочки транспортного потребительского общества — ТПО — стояла кучка казахов. Один из них, Айдабул, заглядывал в замочную скважину и ругался, что прорез слишком узок.

Казахи землекопы опаздывали на работу. Технику Усевичу надоело ждать их, и он пошел в палатку торопить. Вся артель стояла вокруг землекопа Тансыка, который, обнажая то руки, то ноги, то плечи, говорил сердито: «Земля… Земля… Пусть русские копают ее и ездят по своей дороге. Я буду на коне». Накануне, поддавшись на уговоры Козинова, он решил заработать пять рублей в день, как опытные землекопы, не разгибаясь, нагружал грабарку за грабаркой, не заводил разговоров, не закуривал и все время наблюдал за грабарями, которые работали рядом. Особенно ловко орудовал один толстый низенький мужик. Легко, одним нажимом, он загонял лопату в жесткий грунт, выворачивал большие глыбы и бросал их, насвистывая. Грабарку этот мужик наполнял всегда первым. Тансык старался так же вгонять лопату и насвистывать. Но лопата упиралась, глыбы получались меньше. К полудню он пропотил насквозь штаны, рубаху, обутки, а вечером еле дошел до палатки и, не справившись у табельщика, сколько нагрузил тележек, лег спать. Утром у него так ломило руки, спину, ноги, словно они были пропущены сквозь мясорубку.

Один из казахов пощупал его, подражая участковому врачу, и определил болезнь:

— Сдельщина.

Казахи ахнули: до того они знали, что существует одна сдельщина — плата, и вдруг объявилась другая — болезнь. И обе сдельщины никуда не годились.

— Это от скверного закона! — закричал Тансык. — Русские и казахи копают рядом, одну и ту же землю, а казахам платят меньше. Нас обманывают. Я умру от плохого закона, умру!

— Не умрешь, — со смехом проговорил Усевич, — наоборот, станешь крепче.

— Я умру, а Усевич смеется. — Тансык закричал прямо-таки неистово. — Он сидит, курит и получает семь рублей в день, а я умру за семьдесят копеек.

Вошел Айдабул, хлопнул об землю малахаем и выругался:

— Шайтан-лавка!

Все затихли, догадавшись, что Айдабул скажет какие-нибудь новости о кооперации. Он страдал непомерной жадностью и большую часть времени проводил около лавочки. В четыре-пять утра он уже там, заглядывает в замочную скважину. Привезли ящики — он бросает лопату и бежит в городок. Скажет ночью какой-нибудь шутник, что лавочка открыта — Айдабула уже нет в палатке.

— Шайтан-лавка! — повторил Айдабул и показал пустые руки. — Казахам нет чаю, нет мыла, нет табаку.

С помощью Усевича уяснили, что ТПО отказалось отпускать товары в кредит, и причиной тому сдельщина, на которой казахи зарабатывают слишком мало, чтобы оплачивать все свои потребности. Казахи обступили Усевича:

— Садись, пиши!

Землекопы требовали одинаковой оплаты с русскими. Дровоносы, сторожа, водовозы обижались, что они не техники, не инженеры. Айдабул хотел получать неограниченное количество чаю, сахару, мыла, табаку.

Усевич записал аккуратно все требования и отнес к Козинову. Тот, прочитав заявление, сорвался с табуретки и, хохоча, забегал по палатке.

— Ты что, спятил? — спросил его Усевич.

— Тут спятишь! — Козинов вздыбил руками волосы. — Когда Айдабул… Когда всякий день домогаются невесть чего — спятишь. Кто писал? Не они же. — Заявление было написано хорошо, грамотным человеком.

Усевич не стал «крутить вола», признался сразу:

— Я.

— Ты?!

Под диктовку жалобщиков.

— Как тут не спятишь?! — Козинов снова затрясся в злом хохоте. — Ты серьезно думаешь, что Айдабулу мало дают чаю-сахару? Да у него под топчаном целый мешок всякого добра. Водовоз, по-твоему, может быть техником? Говори, зачем написал эту дичь?! Техники, инженеры… Бричку заложить не умеют, гайки не видали! Ты-то знаешь, как сделался техником. Забыл?

— Помню!

— Тогда зачем, черт тебя задери, пишешь?! Они теперь думают, что правы, их требованья законны, иначе ты не стал бы писать! А завтра, когда их не возьмут в инженеры, они убегут в аул?

— А что мне делать, если они требуют: пиши.

— Объяснить, вразумить.

— Вот и вразумляй, это твоя работа. — Усевич вернулся к землекопам и сказал, что передал заявление профсоюзу, скоро оно будет у главного начальника. Пусть там и спрашивают ответ.

Елкин изучал планы работ на своем участке и ворчал:

— Так мы сядем в галошу. Определенно, несомненно! — В некоторых планах слишком большая доля работ отводилась на вторую половину зимы. Инженер тут же по горячим следам менял задания, сокращал сроки, всю тяжесть переводил на ближайшее время. В его памяти кружились хороводы курдайских ветров. Он не знал, каковы зимы в районе Чокпара, но близость гор и ущелий, посылающих неожиданные вихри даже и в спокойные дни, пугала его.

Откинулась полость юрты. Вошел Айдабул, приложил руку к сердцу, склонил голову и проговорил:

— Люди идут в степь. Люди не хотят делать скверную работу.

— Что за люди? Где они? — Елкин вышел из юрты. Человек двадцать казахов с торбами на спинах ждали его. — Вы куда? — крикнул он. — Чем вы недовольны?

— Сделай нас инженерами! Землю копать, воду возить плохо, — загудела толпа.

— Инженерами, вас инженерами?! — Елкин сердито покусал губы. — Идите, идите куда-нибудь. Мне некогда заниматься шутками.

— Плати пять рублей в день! — потребовал Айдабул. — Русским платишь, казахам не хочешь! Русских в контору…

— Что ты будешь делать в конторе, — спросил Елкин.

— Говорить в трубку, говорить так и получать большие деньги, — без малейшей заминки ответил казах.

— Вон как! — Елкин закрыл уши ладонями. — Мне таких не надо.

Из юрты, где помещалось партбюро, вышел Козинов.

— Дорогой мой, дорогой! — Елкин замахал ему. — Растолкуйте им, поговорите! Они порют такую дичь.

— Отказываюсь! — Козинов, как бы прикрываясь от солнца, прикрыл рукой улыбку. — Я уж испытал это удовольствие, а потом, я не уполномочен производить в инженеры.

— Это же, это… — Елкин плюнул. — Анекдот! Пойдемте ко мне! Скажите, такие фокусы бывают часто?

— Ежедневно. Мы не все доводим до вас.

— Это не устроил какой-нибудь неумеренный весельчак? И как вы думаете, они уйдут?

— Непременно даже уйдут.

— Но, но, но… — Инженер постоял с открытым ртом. — Мы должны незамедлительно заняться коренизацией. Подработайте вопрос! Я, я… ну, на этом закончим!

— На этом мы никак не можем закончить. — Козинов сел.

— А что такое, почему?

— Оплата. При сдельщине, как думает администрация, Турксиб надо окружить колючей изгородью, иначе вся наша коренизация разбежится по аулам.

— Позвольте… — Елкин язвительно усмехнулся. — Платить по два рубля за самую отъявленную лень?! Даже в том случае, если весь день проваляются на песке, даже если не плюнут на насыпь?!