Простые смертные - Митчелл Дэвид Стивен - Страница 122

– Ноги порой бывают очень кстати. Вы хотите получить свои ноги обратно?

Я спросил дрожащим голосом:

– Кто вы такой?

– Некто весьма опасный, как видите. Вот посмотрите: узнаете этих двух милашек? – И он вынул из кармана ту самую маленькую паспортную фотографию, которую я потерял несколько дней назад: я, Анаис и Джуно. – Отвечайте на мои вопросы честно, и у девочек будет не меньше шансов прожить долгую счастливую жизнь, чем у любого другого ученика лицея «Утремонт».

Этот красивый молодой человек – просто видение, явившееся мне во сне или вызванное наркотическим трипом. А фотографию он, скорее всего, просто украл. Но как? Когда? Я молча кивнул, и он сказал:

– Хорошо. Тогда давайте начнем. Кто для Холли Сайкс дороже всего?

– Ее дочь, – хриплым голосом сказал я. – Аоифе. Это ни для кого не секрет.

– Хорошо. Вы с Холли любовники?

– Нет-нет, что вы. Мы просто друзья. Правда.

– Вы дружите с женщиной? По-моему, вам это не свойственно, мистер Херши.

– Думаю, вы правы. Но с Холли все обстоит именно так.

– Упоминала ли Холли когда-либо некую Эстер Литтл?

Я сглотнул и покачал головой:

– Нет.

– Подумайте хорошенько: Эстер Литтл.

Я сделал вид, что «думаю хорошенько».

– Нет, этого имени я не знаю. Клянусь. – Я и сам чувствовал, как скованно звучит мой голос.

– Что рассказывала вам Холли о своих когнитивных талантах?

– Только то, что описано в ее книге «Радиолюди».

– Да, на редкость «увлекательное» чтение. Вы когда-нибудь были свидетелем того, как ее устами говорит некий голос? – Хьюго Лэм, разумеется, сразу заметил мои колебания и сказал: – Не заставляйте меня отсчитывать от пяти до нуля, как во время сцены допроса из третьесортного фильма, прежде чем я вас поджарю. Всем вашим поклонникам хорошо известно, как вы ненавидите клише.

Казалось, овраг постепенно углубляется, а деревья склоняются, образуя над ним своего рода крышу.

– Два года назад на острове Роттнест, это недалеко от Перта, Холли упала в обморок, а потом из ее уст стал доноситься какой-то странный голос. Не ее голос. Я решил, что это припадок эпилепсии, но она… сперва рассказывала, как страдали на этом острове заключенные, а потом вдруг… заговорила на языке австралийских аборигенов и… и это, собственно, все. А потом она сильно пошатнулась, разбила себе голову и чуть не упала. А потом пришла в себя, и все кончилось.

Хьюго Лэм постучал ногтями по фотографии. Какой-то частью своего разума, все еще способной хоть как-то анализировать происходящее, я отметил странное несовпадение в его внешности: очень молодое лицо и какие-то почти старые глаза; во всяком случае, его пристальный взгляд свидетельствовал о том, что он гораздо старше, чем хочет казаться.

– А как насчет Часовни Мрака?

– Часовни чего?

– Что вы знаете об Анахоретах? О Слепом Катаре? О Черном Вине?

– Я никогда даже не слышал ни о чем таком. Клянусь.

Он все постукивал ногтями по фотографии.

– Что для вас значит слово «хорология»?

У меня было ощущение, словно я участвую в какой-то демонической игре в загадки.

– Хорология? Это искусство измерения времени. Или умение чинить разные старинные часы.

Он наклонился надо мной и так внимательно на меня посмотрел, что я почувствовал себя микробом на предметном стекле микроскопа.

– Расскажите, что вам известно о Маринусе, – велел он.

И я, чувствуя себя последним ябедой и надеясь, что это спасет моих дочерей, сказал своему таинственному мучителю, что Маринус был специалистом в области детской психиатрии и работал в «Грейт Ормонд-стрит хоспитал».

– Холли также упоминает о нем в своей книге, – прибавил я.

– За время вашего знакомства она встречалась с Маринусом?

Я покачал головой.

– Он ведь сейчас наверняка совсем древний старец. А может, уже и умер.

Что это? Неужели краем своего сознания я слышу смех какой-то женщины?

– Скажите, – Хьюго Лэм пристально посмотрел на меня, – вам известно, что такое «Звезда Риги»?

– Это столица Эстонии. Нет, Латвии. Или Литвы? Я точно не помню, извините. В общем, одного из балтийских государств.

Хьюго Лэм еще раз оценивающе на меня посмотрел и сказал:

– Мы закончили.

– Но я… я же сказал вам правду! Совершеннейшую правду. Не трогайте моих детей!

Он одной рукой отодвинул тот самый гигантский заросший мхом валун и двинулся прочь, бросив мне на ходу:

– Если папочка Джуно и Анаис – честный человек, то им нечего бояться.

– Вы… вы… вы меня отпускаете? – Я потрогал свои ноги. Они по-прежнему ничего не чувствовали. – Эй! Мои ноги! Пожалуйста, верните мои ноги!

– То-то мне казалось, будто я забыл какую-то мелочь. – Хьюго Лэм снова подошел ко мне. – Между прочим, мистер Херши, реакция критиков на ваш роман «Эхо должно умереть» была вопиюще грубой. Впрочем, вы отлично, прямо-таки по-королевски, отплатили Ричарду Чизмену! Не так ли? – Улыбка Лэма была сдержанной и заговорщицкой. – Он никогда ни о чем не догадается, если, конечно, кто-нибудь ему не подскажет. Кстати, извините за ваши штаны. К парковке нужно идти налево до последней развилки. Это вы запомните. А все остальное я подредактирую. Готовы?

Он впился в меня взглядом, затем как бы пропустил между пальцами некие невидимые нити, накрутил их на указательный и большой пальцы рук и сильно потянул…

…заросший мхом валун, огромный, точно голова тролля, прилегшего на землю отдохнуть и вспоминающего былые злодеяния, – вот первое, что я увидел. Я сидел возле него на земле и совершенно ничего не помнил из того, что со мной произошло, хотя что-то явно должно было произойти, потому что у меня болело все тело. Как, черт побери, я вообще оказался в этом овраге? У меня что, случился микроинсульт? Или меня заколдовали эльфы Асбирги? Я, должно быть… что? Присел передохнуть и не заметил, как отключился? Где-то поверху пролетел ветерок, деревца задрожали, и желтый листок, покружив в воздушном потоке, приземлился мне на ладонь. Подумайте только! Уже во второй раз за сегодняшний день мне вспомнился «волшебник» мистер Чаймс. Неподалеку действительно слышался женский смех, значит, кемпинг был совсем рядом. Я встал – и тут же заметил на ляжке большое холодное и влажное пятно. О господи… Только это не хватало! «Анфан террибль британской словесности» перенес приступ сомнамбулического сна и недержания мочи! Какое счастье, что поблизости нет хроникеров из «Piccadilly Review»! Мне всего пятьдесят три – как-то, пожалуй, рановато для недержания. Штаны были такими противными, холодными и липкими; похоже, это случилось всего пару минут назад. Слава богу, что я так близко от парковки! В машине найдутся и чистые трусы, и сухие штаны. Значит, до развилки и поворот налево. Ну что ж, поторопимся, дорогой читатель. Не то не успеешь оглянуться, и наступит ночь.

23 сентября 2019 года

Похоже, Хальдор Лакснесс золотым дождем обрушил всю свою Нобелевскую премию на Глюфрастейн – так назывался его дом, сложенный из белых каменных глыб еще в 1950-е годы и стоявший как бы на полпути к туманной горной долине неподалеку от Рейкьявика. Снаружи он напоминал какой-нибудь сквош-клаб 1970-х годов из моих родных английских графств. Мимо сквозь осень, почти лишенную деревьев, текла, спотыкаясь, какая-то река. На подъездной дорожке был припаркован кремовый «Ягуар»; точно такой же был когда-то и у моего отца. Я купил билет у дружелюбной кассирши, поглощенной вязанием, которое явно приносило ей неплохой доход, и прошел прямиком к дому, где согласно инструкции надел наушники радиогида, и сидевший в наушниках электронный дух тут же принялся рассказывать мне о картинах и светильниках, о часах в стиле модерн и о приземистой шведской мебели, о немецком фортепиано и об изысканных паркетных полах, о шикарных панелях вишневого дерева и кожаной отделке. Глюфрастейн – это просто некий пузырь, образовавшийся в потоке времени, что, на мой взгляд, совершенно правильно и справедливо для музея писателя. Поднимаясь по лестнице, я обдумывал возможность создания музея Криспина Херши. Очевидно, он должен будет находиться в нашем старинном фамильном доме в Пембридж-плейс, где я жил и будучи ребенком, и будучи отцом. Препятствием являлось то, что мой милый старый дом был совершенно изуродован строителями и уже через неделю после того, как я вручил им ключи, разделен на шесть отдельных квартир, проданных впоследствии русским, китайским и саудовским инвесторам. Обратный выкуп квартир, их объединение и реставрация дома превратились бы в многоязычную и весьма дорогостоящую проблему, так что моя нынешняя квартира на Ист-Хит-лейн в Хемпстеде представлялась мне более вероятным вариантом; особенно если Гиена Хол сумеет убедить юристов «Бликер-Ярда» и «Эребуса» не отнимать ее за долги. Я представил себе почтительных посетителей, нежно оглаживающих потертые перила лестницы и восторженно шепчущих друг другу: «Боже мой, это ведь тот самый лэптоп, на котором он написал свой триумфальный роман об Исландии!» Сувенирную лавочку можно будет втиснуть в узкое пространство под лестницей: кармашек для ключей Криспина Херши, сушеные мышки – родичи героев моих «Сушеных эмбрионов», разные фигурки, поблескивающие в темноте. Люди всегда покупают в музеях всякую ерунду, не зная, что им еще делать, раз уж они там оказались.