Простые смертные - Митчелл Дэвид Стивен - Страница 114

Вот вам пример классической стратегии Кармен Салват.

22:47. Я поиграл в шахматы с айфоном, позволив себе насладиться своей любимой фантазией, что противник – это не электронное устройство, а мой родной отец. Ведь это его атаки я отражал, это его оборону я пытался прорвать, это его король метался по шахматной доске, надеясь отсрочить неизбежный крах. Однако пережитый стресс все же сказался: обычно на этом уровне развития игры я одерживал безусловную победу, но сегодня делал одну ошибку за другой, и, что было хуже всего, проклятый старый гаджет начал давать мне советы: «Превосходная стратегия, Крисп! Теперь передвинь свою ладью вот сюда, и я тогда с помощью этого коня возьму твою сонную ладью в клещи и буду угрожать твоему ферзю, и черта с два ты теперь сможешь из этого выпутаться!» А когда я попытался воспользоваться отменой хода и вернуть свою ладью на прежнее место, айфон голосом моего отца прокаркал: «Вот это правильно! Пусть твоя говенная машинка поможет тебе выкрутиться. А то, может, еще и уколешься? И под кайфом накропаешь очередной романчик». – «Засохни», – сказал я телефону, выключил его и врубил телевизор. Я долго бродил по каналам, пока не узнал сцену из фильма Майка Ли «Еще один год». Это потрясающе хороший фильм. И там такие классные диалоги! Мои собственные диалоги просто дерьмо по сравнению с ними. Поспать тоже было бы очень неплохо, но я попал в плен скоростных перелетов и смены часовых поясов, которые точно проволокой меня опутали. К тому же мой желудок явно пребывал в сомнениях насчет жареного дуриана. Дело в том, что Ник Грик в разговоре с британским консулом признался, что так до сих пор и не прочувствовал вкус дуриана, и я, решив его прочувствовать, съел целых три ломтя. А еще мне очень хотелось курить, но Кармен, окончательно меня запугав, заставила это дело бросить, так что пришлось воспользоваться пластырем «Nicorette». А вот Ричард Чизмен теперь снова курит. Да и как ему, бедолаге, было не закурить в этой проклятой дыре! Зубы у него стали коричневыми, цвета чайной заварки. Я еще пощелкал пультом и отыскал на одном из каналов американский фильм с субтитрами, который назывался «Переводчик с собачьего» – о дрессировщике собак, который умело приводит в порядок психику не только неуравновешенных калифорнийских животных, но и их неуравновешенных хозяев. На часах было уже 23:10. Из чисто медицинских соображений я решил подрочить, стал было изучать свою коллекцию липких блю-реев, остановившись на девушке из коммуны Ривенделл, находящейся где-то в Западном Лондоне, но потом решил, что я не сексуально озабоченный, открыл новый молескин и решительно написал на первой странице: «Роман о Роттнесте»…

…и тут вдруг обнаружил, что снова забыл имя главного героя. Да и хрен с ним. Некоторое время он у меня был Данканом Фраем, но Кармен сказала, что это звучит как имя шотландского владельца закусочной «фиш-н-чипс», и я сменил его на Данкан Мактиг, но и это «Мак» явно было чересчур шотландским. Тогда я решил, что остановлюсь на Данкане Драммонде, сокращенно ДД. Итак, Данкан Драммонд; 1840-е годы; каменщик. Он уезжает в Австралию, селится на реке Суон и строит маяк на острове Роттнест. Гиена Хол не был уверен в этой книге – «Хотя, конечно, это свежий ход, Крисп…» – но я, проснувшись однажды утром, вдруг понял, что во всех моих романах фигурируют современные лондонцы, принадлежащие к верхнему среднему классу, и каждому из них жизнь выворачивает все внутренности наизнанку в связи с какой-нибудь катастрофой или скандалом. Повторы, замедляющие развитие сюжета, боюсь, вызывали недовольство критиков и до той злополучной рецензии Ричарда Чизмена. Да и теперь возникло несколько небольших проблем, связанных с новым романом о Роттнесте, которые кружили возле меня, точно коричневые морские звезды, а именно: пока мне удалось написать всего три тысячи слов, причем далеко не самых лучших за все годы моего творчества; кроме того, новый, «самый последний», срок сдачи рукописи – был назначен на 31 декабря этого года, а издатель Оливер уже был примерно наказан за то, что «преждевременно» представил мой новый роман, так что его поспешно назначенный последователь Курт сразу завел весьма неприятные разговоры о том, что выплаченный аванс мне придется вернуть.

Интересно, сможет ли сдобрить повествование парочка симпатичных квокк?

Да будь оно все проклято! Неужели здесь не найдется ни одного ночного бара?

Аллилуйя! Мне удалось отыскать бар «Sky High» на сорок третьем этаже, и он все еще был открыт. Я бросил свое усталое тело в кресло у окна и заказал порцию коньяка за двадцать пять долларов. Вид из окна был такой, что просто умереть. Ночной Шанхай – это живая душа, состоящая из миллиона огоньков: оранжевых, которыми отмечены скоростные пути; крошечных пикселей белого и красного цвета – фар и задних фонарей автомобилей; зеленых огоньков светофоров; мерцающих голубыми вспышками сигнальных огней самолетов; огней на крышах офисных зданий – ярких по ту сторону шоссе и размытых, кажущихся всего лишь световыми точками, за много миль; и каждый огонек – словно микрочастичка жизни, семьи, одиночества, мыльной оперы; жестким светом прожекторов были освещены крыши небоскребов в Пудуне; гораздо ближе мерцали анимированные рекламные щиты – часы «Омега», мужские плащи «Берберри», фильм «Железный человек-5»; в ночное небо били гигаватты света практически любого постижимого оттенка, кроме цвета луны и звезд. «В тюрьме нет расстояний, – писал Ричард Чизмен в одном из писем нашему «Союзу друзей», – нет окон, из которых было бы видно что-то за пределами тюремного двора; самое большее, что мне удается увидеть из окна, это верхняя часть стены, опоясывающей двор для прогулок. Ох, многое бы я отдал всего лишь за возможность видеть вдаль хотя бы на несколько миль. Вид необязательно должен быть красивым – мне было бы вполне достаточно и городских трущоб, – но пространство перед окном должно быть никак не меньше нескольких миль».

А ведь это Криспин Херши туда его засадил!

Это Криспин Херши его там держит!

– Здравствуйте, мистер Херши, – донесся до меня голос какой-то женщины. – Какая приятная и неожиданная встреча!

Я даже подскочил от неожиданности.

– Холли! Здравствуйте, дорогая! Я просто…

Я не знал, как лучше закончить приветствие, и мы поцеловались «по-европейски», касаясь щекой щеки, как добрые друзья. Холли выглядела усталой, как, собственно, и должен выглядеть человек, преодолевший разом столько часовых поясов, но бархатный костюм смотрелся на ней просто великолепно – Кармен частенько ездила с Холли по магазинам.

Я указал на несуществующего третьего в пустом кресле и пошутил:

– Не сомневаюсь, вы хорошо знакомы с капитаном Джетлагом, не так ли?

Она глянула на пустое кресло и тоже отшутилась:

– О да! В последние несколько лет мы с ним особенно сблизились.

– Откуда вы сюда прилетели? Из Сингапура?

– Хм… дайте подумать. Нет, из Джакарты. Сегодня ведь понедельник, верно?

– Добро пожаловать в «литературную жизнь»! Как там Аоифе?

– Официально влюблена. – Улыбка Холли по этому поводу была сложной, и в ней угадывалось по меньшей мере несколько уровней. – Ее молодого человека зовут Орвар.

– Орвар? Из какой же галактики прибывают к нам люди с именем Орвар?

– Из Исландии. Аоифе ездила туда неделю назад – знакомиться с его родственниками.

– Повезло Аоифе. И Орвару повезло. А вам этот молодой человек нравится?

– В общем да. Аоифе несколько раз привозила его в Рай. Он учится в Оксфорде и, несмотря на свою дислексию, изучает генетику. Только не спрашивайте, как это у него получается. К тому же у него золотые руки, и он постоянно все чинит – шкафы, двери в душевой, сломанные жалюзи. – Холли попросила официантку, поставившую на стол мой коньяк, принести ей стакан местного белого вина. – А как Джуно?

– Джуно? Да она, черт побери, еще ни разу в жизни ничего не починила!

– Да нет, глупый! Ваша Джуно уже встречается с мальчиками?