Бесы пустыни - Аль-Куни Ибрагим - Страница 122

Он добрался до половины. Обнаружил, что тело погрузилось в вечное покрывало тучи. Прилепился к вертикально стоящей скальной жиле и перевел дыхание. Пыльная завеса не позволяла видеть дальше четырех локтей. Он вцепился в каменные рубцы и наросты на поверхности монолита и бросил взгляд вниз — оценить расстояние, которое покрыл. Увидел, что тучевая завеса окаймляет башню, охватывая ее последнюю горловину, которую выточили воды первого потопа. Второе кольцо — последний предел, какого достигали здесь твари земные. Последний предел жизни. После него начинается перешеек вечности. Перешеек, ведущий к небу. Он сейчас находится на этом перешейке. На той прочной, суровой, дикой грани, что властвует над земледельцем и свободой. Однако он не в силах поздравить себя с победой, пока не добрался до самой вершины, до края перешейка, там, где начало гармонии и покоя. Он совсем не думал, разглядывая эту высокую обитель божию, что она — далека и высока до такой степени. Сейчас предстояло точнее оценить ее неприступность и величие. Он провел целый день, ползая на белой скале террасы, покрытой слоем бледной глины, по цвету отдававшей желтизной. Редкий камень редкого цвета, он не видел ничего подобного в горах Сахары. Самое скверное, он не нашел на что можно было бы рассчитывать при подъеме, кроме этого мелового слоя. Этот пласт большей частью был изъеден временем, солнцем и ветром и стал хрупким, грозящим развалиться. Иногда он подводил его, и можно было бы свалиться вниз, если б не его постоянная боеготовность. Напряжение охватывало все органы его тела, от темечка на голове до полосок подошв. Мобилизованы были даже ногти, ногти на пальцах рук и ног. Словно превратились в острые когти, способные находить опору на скользкой поверхности вероломных камней. Обостренность чувств помогала ему слиться с этой стеной, цепляться за камни, обнимать скалу с такой неистовой нежностью, любовью и страстью, будто это и впрямь была женщина.

Плоть камня он облегал всей плотью своего тела. Обнимал всеми органами его, руками и ногами, грудью и животом, губами, коленями… И ногтями, ногтями… Он полз в жарком объятии с камнем. Дыхание порой замирало, тело горело в жару. Он задыхался. Чувства его растворились, плавились в камне стены-скрижали. Плавились в каменных недрах, бросая страстный вызов непокорной возлюбленной, этому недоступному небесному изваянию. Он был на пороге рая. Все его члены охватывал восторг. Он был полон опьянения. Этакого ощущения он никогда не испытывал, вкус небывалый, не может быть… Вот оно — блаженство. Вот он, вот он — предел! Боже, как приятно странствие на небеса! Как сладка она, эта последняя тропинка! Господи, да разве сравнится такое блаженство с объятьями женщины? Класть такие чувства на одни весы с любовью Тенери?! Тенери? Где-то ты, Тенери, теперь? Он рухнул. Внезапно отступился от него небесный камень, сбросил его в колодец с зажатым куском глины в руке. Он схватился за выпуклую часть. Проверил, покачал, потряс дважды, прежде чем двинуться, переместить ноги на этой лихорадочной плоти. Теле горящего камня. Он полз, приникая всем телом к телу любимой, он так горел страстью, а она — она сбросила с себя чертову меловую кожу со своего гранитного тела, и возлюбленный упал. Полетел вниз. Миг, второй, еще — и он почувствовал, что сжимает какой-то выступ, только не там, где-то еще, непонятно где в этой небесной юдоли. Он держал что-то выпуклое. За край чего-то. Нора? Полено кривое? Божий крюк его припирает к скалистой стене? Что его держит? Если есть стена, значит не так много он пролетел, когда свалился. Он не упал на то кольцо. Его пробила дрожь, все тело дребезжало. Все окончания горели огнем. Что это был за огонь — возбуждения нервного, солнца или, может, сочащейся крови? Он продолжал цепляться за чудесный крюк. Раскрыл глаза. Пылевая туча стала еще плотней. Что, вдобавок ночь спустилась? Или это южный задул? А может, это новая волна праха вечности? Он пощупал скалу. Это была не скала! Тело податливое, покрытое чем-то вроде волос. Он провел рукой еще раз. Волосы. Он еще раз раскрыл глаза. Уставился во мрак. Он висел, сжимая в руке большие изогнутые рога дикого барана.

11

Ангел пошевелился — тот волшебник, что спас его от гибели. Притащил его на жестокую скалу. Все тело было на части разорвано. Он его далеко протащил на отвесную прочную скалу. Ту, что еще недавно была такой милой, доброй, нежной в его объятьях, а сейчас вдруг превратилась в такую грубую, дикую, бессердечную. Что это, почему такое? Откуда такая черствость? Что за вражда?

Избавитель остановился. Он открыл глаза. Обнаружил, что лежит на вершине. Голову обвевают небеса, а под ногами корчится мир, присела Сахара. Вдалеке и солнце присело, наклонилось в поклоне, принялось землю под ногами целовать… Разлило по горизонту яркий свет.

А равнина внизу — спряталась за вечный хиджаб туч. Да, пожалуй, отсюда не удастся ни на что поглядеть — только просторы Сахары. Одна Сахара. Сахара всегда и навечно.

Кровь начала стынуть в жилах. Пожар разрастался. Тело все вымазано кровью, покрыто ранами, ссадинами, синяками. Флягу дервиша он потерял в своем недавнем полете. Он поднял взор кверху. Величавый баран все еще возвышался над его головой, смотрел в даль, где солнце справляло свою ежедневную молитву.

Удад обратился к нему:

— Поведай мне, амгар[179], что же это случилось? Расскажи мне все.

Амгар оставил вопрос без ответа: он был все так же погружен в созерцание окрашенного ярким сиянием горизонта. Словно разделял с солнцем эту его молитву и поклонение.

Удад продолжал спрашивать с детской настойчивостью:

— Амгар! Расскажи. Расскажи непременно обо всем, а? Я хочу знать.

Он хотел сказать: «тайну», однако величественный амгар оборвал его неожиданно негодующим, осуждающим взглядом. А потом смежил веки, и он увидел, как на его длинных ресницах вдруг высыпали капельки слез. Он совершал тот же таинственный обряд, что и тогда, в их первую встречу у пещеры змей. Потом… Потом прыгнул и исчез в туче пыли.

12

Он знал тайну случившегося. Знал тайну падения. Всю ночь он провел, распростершись на спине, упираясь затылком в небесную скрижаль, глядя на звезды, думая о чуде, об избавлении, о сбросе глиняной шкуры, о падении и… и о конце.

Он вспомнил, как камень поддался, предал его, сбросил именно в тот миг, когда он подумал о Тенери… Он отвернулся от него именно тогда, когда он впустил женщину в свое сердце. Он предал объятье, любовь и вручил свое сердце равнине — тем тварям, что на равнине живут. Ревнивый камень желал быть хозяином в его сердце, не допускал отвлечений и посторонних мыслей. Дервиш его предупреждал часто: нельзя делить душу пополам. Он сказал, что не выберется целым, если поделить сердце между двумя существами.

Делить сердце грешно. Рассеченное на половинки сердце — пустое сердце. Рассеченное сердце не принесешь в жертву. Боги не одобряют жизнь с таким сердцем. Они отворачиваются. Такое сердце притягивает несчастье. Если бы не вмешательство великого горного барана, если бы не щедрость и заступничество древнего прародителя, таинственного амгара, алчные камни изрезали бы в куски его плоть, прежде чем он добрался до вершины рая. Он вспомнил детское изречение предков: «Стой и слушай. Кто спустится вниз — не поднимется, а кто поднимется вверх — не спустится». Прадеды не напрасно поместили эти знаки по соседству с образом великого горного барана. Непременно должна быть связь, тайная нить между этим обыденным выражением и амгаром-избавителем.

Он принял решение осмотреть поутру это свое новое место положение в небесах. Утром он будет искать неведомое устье тьмы.

Луна запаздывала. Кисти звезд свисали над землей. Он чувствовал: горное плато разлеглось под ним чудесной мягкой постелью и плывет, купая его в пространстве… Летит навстречу звездам. Он все ближе к таинственным звездам, звезды ближе и ближе к его ложу. Вот они разрослись, огромные, стали как луны. Развешиваются над головой, словно светящиеся лампады. Шепчут ему что-то на ухо на своем таинственном языке. Его сморила дремота. Он забылся сном на своем облачном ложе. Укрытый красочно расшитым одеялом планет Неведомого и Недоступного.