Выбери любимый жанр

Вы читаете книгу

Лирика 30-х годов

Исаковский Михаил Васильевич

Выбрать книгу по жанру

Фантастика и фэнтези

Детективы и триллеры

Проза

Любовные романы

Приключения

Детские

Поэзия и драматургия

Старинная литература

Научно-образовательная

Компьютеры и интернет

Справочная литература

Документальная литература

Религия и духовность

Юмор

Дом и семья

Деловая литература

Жанр не определен

Разное

Техника

Автомобили и ПДД

Прочее

Драматургия

Фольклор

Военное дело

Последние комментарии

оксана2018-11-27

Вообще, я больше люблю новинки литератур

К книге

Professor2018-11-27

Очень понравилась книга. Рекомендую!

К книге

Vera.Li2016-02-21

Миленько и простенько, без всяких интриг

К книге

ст.ст.2018-05-15

И что это было?

К книге

Наталья222018-11-27

Сюжет захватывающий. Все-таки читать кни

К книге

Лирика 30-х годов - Исаковский Михаил Васильевич - Страница 53

Изменить размер шрифта:

Владимир Луговской

Послесловие

Меня берут за лацканы,

Мне не дают покоя:

Срифмуйте нечто ласковое,

Тоскливое такое,

Чтобы пахнуло свежестью,

Гармоникой, осокой,

Чтобы людям понежиться

Под месяцем высоким.

Чтобы опять метелица

Да тоненькая бровь.

Все в мире перемелется —

Останется любовь.

Останутся хорошие

Слова, слова, слова,

Осенними порошами

Застонет голова,

Застонет, занедужится

Широкая печаль —

Рябиновая лужица,

Березовая даль.

Мне плечи обволакивают,

Мне не дают покоя —

Срифмуйте нечто ласковое,

Замшевое такое,

Чтоб шла разноголосица

Бандитских банд,

Чтобы крутил колесиком

Стихов джаз-банд,

Чтобы летели, вскрикивая,

Метафоры погуще,

Чтобы искать великое

В кофейной гуще.

Вы ж будете вне конкурса

По вычурной манере, —

Показывайте фокусы

Открытия Америк.

Все в мире перекрошится,

Оставя для веков

Сафьяновую кожицу

На томике стихов.

Эй, водосточный желоб,

Заткнись и замолчи! —

Слова мои — тяжелые,

Большие кирпичи.

Их трудно каждый год бросать

На книжные листы.

Я строю стих для бодрости,

Для крепкой прямоты.

Я бьюсь с утра до вечера

И веселюсь при этом.

Я был политпросветчиком,

Солдатом и поэтом.

Не знаю — отольются ли

Стихи в мою судьбу, —

Морщинки революции

Прорезаны на лбу.

Не по графам и рубрикам

Писал я жизни счет.

Советская Республика

Вела меня вперед.

Я был набит ошибками,

Но не кривился в слове,

И после каждой сшибки я

Вставал и дрался снова.

И было много трусости,

Но я ее душил.

Такой тяжелый груз нести

Не сладко для души.

А ты, мой честный труд браня,

Бьешь холостым патроном,

Ты хочешь сделать из меня

Гитару с патефоном.

Тебе бы стих для именин,

Вертляв и беззаботен.

Иди отсюда, гражданин,

И не мешай работе.

Пепел

Твой голос уже относило.

Века

Входили в глухое пространство

меж нами.

Природа

в тебе замолчала,

И только одна строка

На бронзовой вышке волос,

как забытое знамя,

вилась

И упала, как шелк,

в темноту.

Тут

подпись и росчерк.

Все кончено,

Лишь понемногу

в сознанье въезжает вагон,

идущий, как мальчик,

не в ногу

с пехотой столбов телеграфных,

агония храпа

артистов эстрады,

залегших на полках, случайная фраза:

«Я рада…»

И ряд безобразных

сравнений,

эпитетов

и заготовок стихов.

И все это вроде любви.

Или вроде прощанья навеки.

На веках

лежит ощущенье покоя

(причина сего — неизвестна).

А чинно размеренный голос

в соседнем купе

читает

о черном убийстве колхозника:

— Наотмашь хруст топора

и навзничь — четыре ножа,

в мертвую глотку

сыпали горстью зерна.

Хату его

перегрыз пожар,

Там он лежал

пепельно-черный. —

Рассудок —

ты первый кричал мне:

«Не лги».

Ты первый

не выполнил

своего обещанья.

Так к чертовой матери

этот психологизм!

Меня обнимает

суровая сила

прощанья.

Ты поднял свои кулаки,

побеждающий класс.

Маячат обрезы,

и[17] полночь беседует с бандами.

«Твой пепел

стучит в мое сердце,

Клаас.

Твой пепел

стучит в мое сердце,

Клаас», —

Сказал Уленшпигель —

дух

восстающей Фландрии.

На снежной равнине

идет окончательный

бой.

Зияют глаза,

как двери,

сбитые с петель,

И в сердце мое,

переполненное

судьбой,

Стучит и стучит

человеческий пепел.

Путь человека —

простой и тяжелый

путь,

Путь коллектива

еще тяжелее

и проще.

В окна лачугами лезет

столетняя жуть;

Все отрицая,

качаются мертвые рощи.

Но ты зацветаешь,

моя дорогая земля.

Ты зацветешь

(или буду я

трижды

проклят…)

На серых[18] болванках железа,

на пирамидах угля,

На пепле

сожженной

соломенной кровли.

Пепел шуршит,

корни волос шевеля.

Мужество вздрагивает,

просыпаясь,

Мы повернем тебя

в пол-оборота,

земля.

Мы повернем тебя

круговоротом,

земля.

Мы повернем тебя

в три оборота,

земля,

Пеплом и зернами

посыпая.

вернуться

В бумажной книге «в». (прим. верст.)

вернуться

В бумажной книге «серных». (прим. верст.)