Петух в аквариуме – 2, или Как я провел XX век. Новеллы и воспоминания - Аринштейн Леонид Матвеевич - Страница 44

– А на каком языке Вы говорили с индонезийцами? – поинтересовался маршал, когда я уже поднялся, чтобы уйти.

– На туземном… Это ломаный английский язык – «пиггиш инглиш» – распространенный в свое время в английских и голландских колониях. Им до сих пор пользуются во многих странах Юго-Восточной Азии.

На очередном заседании Совета маршал демонстративно задал мне несколько вопросов об обучении иностранных офицеров русскому языку, а затем выступил с краткой речью насчет того, как важно для преподавателей, работающих с иностранцами, учитывать их национальную культуру и традиции. Генералы смотрели на него несколько озадаченно.

На следующей неделе Жигарев вызвал меня к себе.

– У наших преподавателей русского языка нищенская зарплата, а некоторые – так называемые «почасовики» – вообще получают какие-то гроши. Я не понимаю, как Вы это терпите. Надо будет съездить к Дутову[26] и добиться повышения им зарплаты. Такими вопросами обычно занимается начфин, но я думаю, Вы лучше знаете положение дел.

Он вручил мне официальное письмо к Дутову и обещал ему позвонить.

ЦФУ находилось тогда в проезде за ГУМом. Дутова не было, и меня принял его зам, генерал К**. Вооруженный письмом от маршала, я заговорил вежливо, но твердо. В ответ я услышал, что в армии теперь строжайшая экономия и не может быть и речи о повышении кому-либо денежного содержания.

– Вот посмотрите, – говорил К**, – через наше управление проходят огромные денежные суммы, равные бюджетам двух-трех союзных республик. А работников у нас в три раза меньше, чем в министерствах финансов этих республик.

– Не знаю, как насчет экономии в Вашем управлении, – сказал я недовольным тоном, – а у нас в Академии военных преподавателей в три раза больше, чем этого требует учебный процесс. Одних полковников что-то около двухсот. А экономия получается именно на гражданских преподавателях.

– Каждый полковник – это, в случае развертывания, готовый командир дивизии. Вы знаете, что в войну у нас дивизиями командовали полковники?

– Слышал, товарищ генерал-майор.

К генерал-майору было принято обращаться просто «товарищ генерал», это как бы приравнивало его к генералам более высокого ранга: генерал-лейтенантам, генерал-полковникам. Обращение «генерал-майор» содержало в себе оттенок некоторого снисхождения.

К** подозрительно посмотрел на меня:

– А у Вас, простите, какое звание?

– У меня звание по другому ведомству, – ответил я, имея в виду звание доцента и степень кандидата наук. Но К** понял слово «ведомство» в другом смысле и слегка присмирел:

– Видите ли, мы готовы поддержать Ваше ходатайство перед директивными органами о разрешении повысить ставки преподавателям, но…

– Какие могут быть «но»? Обучение офицеров дружественных армий русскому языку – важный элемент внешней политики партии и правительства. – Я вошел в раж и шпарил напропалую. – Нельзя, чтобы наши преподаватели русского языка являлись перед иностранцами в поношенных костюмах и с голодным блеском в глазах…

– Хорошо-хорошо, – примирительно сказал К**. – Мы сделаем вот что…

Через несколько дней мы получили три дополнительные ставки для преподавателей русского языка, распоряжение о снижении им учебной нагрузки и разрешение на внутреннее совместительство. Всё это вместе увеличивало их месячный заработок в полтора-два раза.

После истории с индонезийцами и успешной поездки в ЦФУ Жигарев стал приглашать меня на приемы, которые в нашей Академии не были редкостью. К маршалу приезжали и по делу, и просто в гости многие военачальники его уровня. Жигарев принимал их с размахом.

Чаще всего на этих приемах ничего примечательного для меня не происходило. За исключением, может быть, двух случаев, которые мне запомнились и о которых стоит рассказать.

Первый из них относится к маршалу артиллерии Яковлеву, который был у нас во время одного из выпусков председателем гос. экзаменационной комиссии. На выпускном вечере Жигарев пригласил меня за свой стол (на вечере все сидели за небольшими столиками по 4–5 человек, а начальство – за большим длинным столом) и представил сидевшему с ним рядом маршалу Яковлеву:

– Вот, Николай Дмитриевич, наша знаменитость – начальник кафедры, который говорит почти на всех языках.

Яковлев улыбнулся и обратился ко мне на прекрасном французском. Не знаю почему, но мне показалось крайне неуместным демонстрировать свои знания.

– Mon Marechal[27], – сказал я, – конечно же, как считает Павел Федорович, я говорю на всех языках, но французский не входит в их число.

Яковлев от души расхохотался, но тут же вернулся к какому-то разговору, от которого его отвлек Жигарев.

Через несколько минут я отошел обратно к своему столу, как того требовал военный этикет. В конце вечера, когда все понемногу разбрелись, кто танцевать, кто размяться, к моему столику подсели два моих теперь уже бывших слушателя, майор и капитан, и стали рассказывать, как они меня уважают и с каким удовольствием они учили иностранный язык. Какой именно, они, похоже, забыли… В это время к столику подошел Яковлев:

– Позвольте, товарищ начальник всех языков?

Майор и капитан, мгновенно протрезвев, поспешно встали и попросили разрешения удалиться.

– Хорошо, что в наших академиях есть гражданские преподаватели, – заметил маршал, глядя им вслед. – Это как-то разгоняет унылую серость военной формы и даже военного мышления.

– Спасибо. Только для многих Ваших коллег это не разгоняет, а только портит: ложка дегтя в бочке меда.

– Вы так чувствуете? Вам неуютно работать среди военных? Судя по тому, как относится к Вам начальник академии, Вас здесь ценят и любят.

– Я не жалуюсь: и любят, и ценят. Но не чувствовать свою неуместность в этом учреждении я тоже не могу. Как заметил один мой приятель, я работаю здесь белой вороной.

– Лишь бы не барсуком на цепи[28]. Белые вороны так часто кончают… А в принципе, – продолжал Яковлев, – ох, как Вы не правы! В военных академиях остро ощущается недостаток гуманитарного начала. Гражданские кафедры – это глоток чистого воздуха. Без них там было бы совсем глухо. Кстати, своего сына я направил по гуманитарному пути: он историк…

Яковлев проговорил со мной всю оставшуюся часть вечера. Он буквально поразил меня своей образованностью, легкостью, остроумием, с которым он вел беседу. Он был человеком из другого века – века, завершившегося Первой мировой войной… Порой мне даже казалось, что я разговариваю с маршалом эпохи Людовика XIV, сошедшего со страниц французского романа…

Совсем по-другому был интересен для меня прием по случаю приезда маршала Еременко, а вернее, неожиданные последствия этого приема.

Еременко был близким другом Жигарева и в Академию наведывался часто. Я видел его несколько раз, но разговаривать с ним мне не приходилось. На этот раз Жигарев пригласил на обед довольно ограниченный круг лиц, в основном членов Совета. Еременко был, очевидно, не в духе. Он сидел с довольно отсутствующим видом, почти не пил и мало реагировал на происходящее за столом. Жигарев не придумал ничего более неуместного в этой ситуации, чем знакомить Еременко с теми из присутствовавших, кого он еще не знал. Таких было человека четыре, и я был в их числе. Жигарев представил нас, но Еременко, который сидел, опустив голову, даже не посмотрел в нашу сторону. Жигарева это, по-моему, задело, и он спросил: «Александр Иванович, что это ты? Или обижен на кого?» – И, не получив ответа, добавил: «Давай-ка лучше выпьем».

Когда через пару дней я оказался в кабинете Жигарева, он, после недолгого разговора о делах, счел нужным вернуться к недавнему приему:

– Я хотел сказать Вам несколько слов о маршале Еременко. Это мой близкий друг, я знаю его давно. Он замечательный человек. Многое пережил… Неблагодарность, несправедливость. Ведь это он обеспечил победу в Сталинградском сражении. А лавры достались? Кому? Так что…