Семейщина - Чернев Илья - Страница 179

Когда народ вволю нахохотался, старший конюх спросил:

— Ну, и пошли клопы… по ниточке? Не заезжал?

— Дурак я заезжать, что ли… Митрий и тот с той поры глаза ей боялся показать…

— Обманом, выходит, не брезговал ты, Мартьян Яковлевич, в старые-то года, — с упреком сказал Ананий Куприянович.

— Обманом? — теребя бороду, нахмурился Мартьян. — Никому век не заедал, жизнь не портил… Все вот этими, — он поднял к слушателям мозолистые, загрубелые ладони, — все своим горбом… весь век. Капиталов не наживал, никого в дугу не гнул, за глотку не брал. Сытым не всегда от этого был… Э, да что говорить!

Он помолчал и, хитро улыбнувшись, уже мягко, с обычной своей весельцой, продолжал:

— Обман не такой бывает, паря Ананий… Мой обман — отчего он? От семейской дурости, от темноты. Надо же уму-разуму дураков учить. Может, очухаются… Вот и учу, как мне на роду написано. Кого словом подденешь, кого на смех подымешь. Народ-то все видит, от него не скроешься. Вот я вам сейчас еще одну чудесину расскажу. В этот раз уж про новое, — Мартьян кивнул в головою в сторону парня. — Послушайте вот: и при советской власти дураки не перевелись. Как удержишься тут, чтоб не поддеть таких?.. Прошедшим летом Епиха послал меня на Тугнуй проверять нашу артельную ферму… Приезжаю. Живу с пастухами и доярками три дня. Хожу по дворам, по загонам, скотину доглядаю, сепараторы, маслобойки проверяю, — всё честь по чести… А помещался я в избушке, где жил старик Созонт со своей старухой. Он скот пасет, она — по хозяйству. Что ей, бездетной, в деревне? Так она летом при своем старике. Ну, конечно, по вечерам, как коров пригонят, Созонт домой, садимся вместе за стол, разные тары-бары у нас начинаются. Больше всего языком работаю я. Ну, и старуха еще. А старик хмурый, серьезный. Стал я за ним примечать — ровно боится мужик проговориться, каждое слово через силу из себя тянет… все жмется, глазами старуху пытает: не лишнее ли, дескать, брякнул? А что тут брякнешь, когда слово из него с оглядкой лезет? Хитрый старик. Да я хитрее! «Эге, думаю, тут что-то неладно… При случае спытаем его». А надо сказать, Созонт раньше куда как справно жил, — все его знаете, — жмотистый мужик, скупой. Вот я и говорю ему, как пришло мне время в деревню отправляться: «Так и так, дядя Созонт, по всей деревне сейчас золотишко ищут… во дворах, в подпольях копают. Сам Полынкин заявился. По заимкам тоже поедет. Потому — государству золото на разные дела требуется… Чтоб, дескать, не держал его народ, не хоронил в земле без пользы». — «Неужто с обысками пошли?» — так и кинулся Созонт ко мне. «Э-э, думаю, кажись, клюнуло!»— «Известно, пошли, отвечаю, потому — золото не должно без пользы лежать. На него можно заводы строить, трактора делать… Какая мне корысть врать?» Побежал мой Созонт в избу, откуда и прыть взялась! Ни слова не говоря, сбегал к животноводу, домой по какой-то срочной надобности отпросился на денек и снова ко мне прибежал. Возьми, дескать, меня с собой. Мне что — садись, места на телеге хватит… Покатили мы Тугнуем, а он все молчит, трясется, — скорей бы в деревню попасть. Смекнул я, в чем дело, так и этак с ним заговариваю, пытаю. Припугнул малость: у кого, мол, золото отыщется, тому не иначе в отсылку идти. У самой почти околицы не вытерпел мой старик, спрашивает: «А сегодня на нашу улицу Полынкин успеет, аль завтра туда? Не слыхал, часом?» — «До ночи повсюду обойти обещался, говорю, торопиться надо, если что есть у тебя… Припрятано-то где?» А он и бухни сдуру: «Под комягой в ямке…» Да как спохватится! «Ничего, — ласково говорю, — перепрятать надо подальше… Чтоб, значит, ни одна душа не дозналась. Ночь вот придет, ты и займись». — «Не иначе, ночью надо, днем-то подглядит кто ненароком», — а сам дрожит. На мосту он спрыгнул с телеги и к себе по заречью ударился. А я — в сельсовет. Так, мол и так… Никакого Полынкина, конечно, в деревне не было… Вечером пошел председатель с понятыми к Созонту, шасть под комягу, а там и впрямь кубышка с царскими золотыми. Не успел перепрятать, ночи дожидался…. Товарищ Полынкин, когда узнал эту мою проделку, при встрече пожурил: неладно, мол, Мартьян Яковлевич, вышло у тебя, нельзя так человека на пушку брать… звонить, будто мы с обысками по дворам ходим. В другой, мол, раз за это тебе и нагореть может… А ведь был уж такой случай: влетело мне от товарища Полынкина, задал он мне баню. Ну, да, кажись, все знают это… Страсть захотелось мне выпить, а денег — ни гроша. А я и брякни тестю Анохе: «Зачем, дескать, ты советские бумажки в сундуке прячешь?.. Зря это: все едино, им конец скоро, объявят недействительными… Давай лучше за вином в лавку пошлем». — «Да неужто? — говорит. — А я и не чухаю». — «Не чухаешь, так посылай живей, пока не пропали твои кредитки». Натащили тогда полную избу вина. Уж и погуляли мы!.. Другие старики тут подвернулись и как услыхали о том, давай советскую власть по-всякому величать… Кто домой заторопился — скорее червонцы свои сбыть, купить что, кто в кооперацию к Трехкопытному побежал. Домнич-то и донес на меня начальству. Потребовали меня, раба божия, в сельсовет, а там — сам Полынкин. Сидит, шинель нараспашку. Ну ж и взял он меня в работу! «Ты, кричит, доверие к нашим финансам, к советской власти подрываешь… Это контрреволюция!» Здорово он меня распек, грозился посадить, если хоть еще одно слово такое у меня с языка сорвется… В пот вогнал, распарил, как в бане. А потом чуть усмехнулся и говорит: «Иди, чудило! Понял теперь, куда твоя трепотня ведет, что ты натворил? Не будешь больше?» Я ему, конечно: «Понял… не буду… зарок даю!» Знал, что Полынкин меня не посадит, все же страшновато, а главное — совестно перед ним…

Рассказчика то и дело перебивали громким смехом, веселым оживлением. А когда он кончил, старший конюх, сидящий рядом с ним, толкнул его локтем в бок:

— Значит, взял, говоришь, Полынкин тебя за жабры?

— За дело: не баламуть народ! — забормотал Ананий Куприянович, которого на солнце окончательно развезло.

В воротах показалась кучка людей. Все головы повернулись им навстречу.

— Легок на помине! — мотнул головою Мартьян Яковлевич.

Рядом с Гришей шагал высокий, в шинели, начальник Полынкин. Их окружали — Лагуткин, Епиха, Василий Домнич, Карпуха Зуй.

— Сколь начальства враз привалило! — воскликнул кто-то из Мартьяновых слушателей.

— Что у вас тут за собрание? — подошел первым Лагуткин.

— Да вот слушаем, — ответили ему.

Полынкин погрозил Мартьяну Яковлевичу пальцем:

— Агитатор!

В толпе пробежал смешок.

— Отдыхаем, — с напускной степенностью сказал Мартьян Яковлевич, — заходите, гостями будете.

— Мы как раз в гости к вам, — заговорил Лагуткин, — побеседовать… Кстати, и народу здесь порядочно, — он оглядел широкий круг Мартьяновой публики.

И собрание загадывать нечего, — подхватил Епиха.

— Вот это я и хотел сказать, — Лагуткин вытащил из кармана аккуратно сложенный газетный лист. — Все ли слышали, что говорилось на первом Всесоюзном съезде колхозников-ударников?

— Которые слышали, а которые, может, и не слышали, — подымая осоловелые глаза, за всех ответил Ананий Куприянович.

Над ним засмеялись.

— Не будем придираться к Ананию Куприяновичу, — сказал Лагуткин. — Он сейчас домой пойдет отдыхать… А мы займемся. Согласны? Прочтем и обсудим…

— Какие могут быть разговоры… Не все слышали, — загомонили вокруг артельщики.

Лагуткин стал развертывать газету. Епиха потянул Полынкина за рукав:

— Пойдем на второй двор.

Тот кивнул головою в знак согласия…

— Прошу внимания, — начал Лагуткин, — это надо знать каждому колхознику.

Он стал не спеша читать, на ходу разъяснять смысл прочитанного, и когда кончил, артельщики долго молчали. Каждый думал свою думу, — за душу взяли их простые, доходчивые речи на съезде, разворошили прошлое, разбудили воспоминания…

— Всех колхозников зажиточными… — наконец тихо сказал кто-то в глубине толпы.

6