Заговор Тюдоров - Гортнер Кристофер Уильям - Страница 42

Я ничего не ответил. Не доставил ему такого удовольствия – лишь повернулся и вышел, оставив Роберта Дадли в тюрьме, где, если в мире осталась хоть кроха справедливости, он пребудет до конца своих дней.

Только так можно уберечь от него Елизавету.

Глава 15

Снаружи вразнобой звонили колокола. Был конец дня, и зимнее небо уже начало темнеть. Я запахнулся в плащ и поспешил уйти обратной дорогой через внутренний двор, задержавшись только у лошадиной поилки, чтобы ополоснуть одеяние и смыть кровь с лица. Ворота закрываются с наступлением темноты; я должен оказаться снаружи, прежде чем это случится. Для пущей безопасности сунув футляр с письмами под камзол, я постарался принять невозмутимый вид и зашагал к воротам.

Служитель окинул меня любопытным взглядом. Я натянул пониже капюшон плаща и юркнул наружу. Лишь когда я оказался на значительном расстоянии от Тауэра, тугой комок, залегший в моей груди, начал понемногу рассасываться.

Цель достигнута. Я добыл письма Дадли. Ренар не сможет использовать их против Елизаветы: доказательство, в котором он нуждается, в моих руках. Теперь остается только придумать какую-либо правдоподобную историю, чтобы он на время оставил меня в покое и я успел сообщить обо всем Елизавете и…

Я запнулся. Что, собственно, «и»? Обвинить ее во лжи? Потребовать ответа – почему она действовала так безрассудно, почему солгала мне, если знала, что замышляет Роберт? Или следует просто уничтожить письма и никогда, ни единым словом не упоминать о выведанном? О том, что Елизавета выступила против своей сестры, притворяясь при этом невиновной? Раздумывая над этим, я вдруг встрепенулся, потому что вспомнил слова, сказанные Елизаветой во время нашей встречи в конюшнях:

«А теперь выслушай и ты мое предостережение: если не оставишь этого дела, тебе тоже будет грозить смертельная опасность. Я не потерплю, чтобы ты и на этот раз рисковал ради меня жизнью. Как бы ты ни был предан мне, тебя эта война не касается».

Я замер посреди дороги. Елизавета предупреждала меня. Одержимый стремлением защитить ее, я не сумел понять истинный смысл предостережения. Тебя эта война не касается, сказала она, и она не шутила.

Она вошла в силки, расставленные Дадли, по собственной воле.

Вокруг меня тускнел дневной свет, удлинялись тени. Свернув на Тауэр-стрит, я принялся искать среди разрисованных дощечек, которые висели над дверями домов, вывеску «Грифона». Мимо меня спешили по своим делам горожане, закутанные по уши и охваченные желанием поскорее покончить с дневными заботами и вернуться домой, до того как ночь вступит в свои права. Все прохожие старательно обходили меня стороной. На их месте я поступал бы так же. Моя левая щека, судя по ощущениям, изрядно раздулась и начала ныть, висок был рассечен, и лицо наверняка украшало с полдесятка внушительных синяков. И все же бремя, тяготившее меня долгие годы, сегодня свалилось с плеч. Я победил в драке Роберта Дадли. Мне больше незачем было со страхом вспоминать прошлое, потому что на сей раз я отплатил Дадли той же монетой. Можно даже сказать, что расплатился с лихвой.

Я высмотрел впереди вывеску с чернокрылым грифоном. Протиснулся в дверь, топая сапогами, чтобы немного размять закоченевшие ноги. Чадный воздух таверны густо пропах жирной снедью, дешевым элем, дымом и свечной копотью, в ушах звенело от пронзительных и хриплых голосов, а еще здесь разливалось восхитительное тепло. Никогда в жизни я не был так счастлив оказаться среди самых обычных людей, поглощенных самыми обычными занятиями. Никто даже не глянул мне вслед, когда я протискивался мимо буфета, битком набитых кабинок и столов. Очевидно, подбитые глаза были примелькавшимся зрелищем в тавернах, располагавшихся по соседству с верфями, которые славились буйными драками и приречными игорными домами.

Скарклифф с видимым удовольствием развалился у дымного камина, вытянув перед собой ноги; на низком столике рядом с ним стояла кружка, в ногах пристроился потрепанный белый мастиф. Скарклифф сидел, уронив голову на грудь, и, казалось, крепко спал. Я заметил, что правый сапог у него с наращенной подошвой: вероятно, из-за какого-нибудь старого увечья одна его нога стала короче другой. Я подкрался ближе, зачарованный зрелищем отдыхающего великана, но когда между нами оставалось не больше десяти шагов, Скарклифф резко вскинулся и повернул голову ко мне с той же дьявольской точностью, которую проявил и прошлой ночью в борделе, – словно был способен учуять мое приближение.

Он уставился на меня единственным глазом.

– Благой Иисусе! – пробормотал он. – Вижу, ты времени зря не терял.

Помимо воли я расплылся в ухмылке, обнаружив, что необъяснимо рад видеть этого верзилу. Пускай он негодяй, пускай одинаково способен как всадить мне нож меж лопаток и сбросить труп в канаву, так и благополучно сопроводить меня в Уайтхолл – но, по крайней мере, негодяй, которого я могу понять, наемник, который отрабатывает свое жалованье, а не какой-нибудь вероломный вельможа с насквозь прогнившей душой.

– У нас с лордом Робертом вышел небольшой спор, – пояснил я. – Угадай, кто взял верх?

Скарклифф только фыркнул и окликнул пробегавшую мимо служанку:

– Еще эля, Нэн!

Взяв у женщины кувшин, он до краев наполнил свою кружку и резко, расплескивая эль по столу, подвинул ее ко мне.

– Выпей. Тебе не повредит.

Эль был отвратительный, бурда с дрожжевым привкусом, ухнувшая в желудок, точно ком сырой муки; зато от жара, которым обдало меня это пойло, тотчас прояснилось в голове. Скарклифф положил руку на спину мастифа, тот глянул на меня с умеренным интересом. Они явно были на короткой ноге, причем у зверя шрамов было лишь немногим меньше, чем у человека, – явно бойцовый пес, которому посчастливилось выжить в аду арены.

Как посчастливилось выжить – в ином аду – человеку.

– Добыл что-нибудь, помимо трепки? – осведомился Скарклифф таким тоном, словно ни то ни другое его совершенно не интересовало.

Я кивнул, допивая эль. Я никак не мог удержаться от того, чтобы не глазеть на своего собеседника. Тусклое освещение придавало ему еще более зловещий вид, укрывая в тени седеющую клочковатую бороду и перекошенный рот, но странным образом высветляя пустую глазницу и сплошную сеть шрамов на изувеченной коже. То, что он не прятал отсутствующий глаз под повязкой, казалось вызовом, и мне захотелось спросить, что же с ним приключилось, где его так изувечило, – но тут Скарклифф, словно предвосхищая мое любопытство, пробормотал:

– Ты лучше замори червячка, прежде чем мы двинемся обратно.

Скарклифф крикнул Нэн, чтобы та принесла пирог и хлеб, и повернулся ко мне, вдруг посерьезнев.

– Мало кому удается выйти из Тауэра целым и невредимым. Тебе повезло. – Его смешок прозвучал так, словно под подошвой скрипнул песок, рассыпанный по булыжникам. – В отличие от Дадли, которые вряд ли отрастят себе новые головы.

Я опешил. У этого чудища имеется чувство юмора. Кто бы мог подумать!

Нэн принесла пирог – пышущий жаром, с начинкой из переваренного мяса, приглядываться к которому я не стал. Я был чересчур голоден, чтобы думать о его происхождении, а потому, орудуя ножом и голыми руками, жадно принялся за еду.

Скарклифф откинулся в кресле. Это было неуклюжее, изрядно потертое сооружение с грязными сплющенными подушками и приземистыми ножками, но одноглазый великан восседал, точно лорд в парадном зале своего замка. Пес, шумно принюхавшись к моему пирогу, опять свернулся калачиком у его ног. Мастиф явно принадлежал Скарклиффу, а таверна была его излюбленным местом. Он наверняка часто бывает здесь. И по всей видимости, чувствует себя как дома среди иностранных матросов и докеров, изуродованных оспой шлюх и местных головорезов; такое окружение больше в его духе, чем эксцентричные развлечения Кортни в Саутуарке.

Я вытер рот, и Скарклифф оскалил в ухмылке пеньки зубов:

– Недурно, а?

– В жизни не ел пирога хуже, – отозвался я.