Дар волка. Дилогия (ЛП) - Райс Энн - Страница 175

Но уже к четырем часам, когда они отправились домой, море вновь обрело аспидно-серый цвет и начал сгущаться вечерний сумрак. Ветровое стекло испещрили мелкие капли дождя. Ройбен подумал, что, когда он окажется в волчьей шкуре, ухудшение погоды не будет значить ровным счетом ничего, пусть даже на Нидек-Пойнт обрушится шторм, и попытался обуздать постоянно нараставшее нетерпение. Будет ли охота этой ночью? Хорошо бы. Он уже истосковался по охоте, и Стюарт наверняка тоже.

Он довольно долго пробыл в домике Фила, откуда позвонил Грейс и Джиму и поздравил обоих с Рождеством. Джиму предстояло, как всегда, служить всенощную в церкви Святого Франциска в Губбио; на службу собирались Грейс, Селеста и Морт. На следующий день он устраивал в трапезной своей церкви обед для бездомных и нищих из Тендерлойна.

В конце концов подошло время проститься с Филом. Как-никак до Рождества оставалось все меньше и меньше времени. Уже совсем стемнело, и дождь за окнами сменился туманом. Призывно манил лес.

Поднимаясь к дому, Ройбен обратил внимание на то, что все внешнее освещение в Нидек-Пойнте выключено. Развеселый трехэтажный дом, который так четко очерчивала по ночам праздничная иллюминация, исчез, вместо него осталась громадная черная глыба, поблескивающая стеклами, за которыми чуть просвечивал слабый свет. Фронтоны в сгущающемся тумане вообще были неразличимы.

Лестницу освещало лишь несколько свечей. А в своей комнате он обнаружил зеленую мантию с капюшоном и тапочки.

К одеянию добавился еще один предмет – огромный рог для питья, оправленный в золото и инкрустированный крошечными золотыми же фигурками и символами. По краю шла полоса чеканного золота, золотым был наконечник на острие; чтобы рог можно было носить на плече, его снабдили длинным тонким ремешком. Рог, красивый сам по себе, был слишком велик для буйвола или барана.

Ройбен взял рог в руки, чтобы рассмотреть получше, но ему помешал стук в дверь и приглушенный голос Феликса:

– Пора.

21

На лестнице теперь горела только одна свеча, и Ройбен, спускаясь по лестнице, ощутил пустоту и огромность дома.

Где-то вдали зловеще били барабаны.

Спустившись с крыльца черного хода, он с трудом различил в кромешной тьме пять фигур в мантиях с нахлобученными на головы капюшонами. Барабаны выбивали причудливую и немного пугающую дробь. А сквозь завывания ветра еле-еле доносились звуки флейт. Дождя, можно сказать, не было – в воздухе висела морось, больше похожая на туман, которая ощущалась, но не воспринималась на слух, но в отдаленных деревьях завывал ветер, приносивший с собой еще и какие-то ужасные стенания.

Он ощутил инстинктивный страх. Вдалеке можно было разглядеть отсвет костра, от которого на сердце вдруг потяжелело. Костер был большим, настолько большим, что задевал в душе глубинные струны тревоги. Но промокшему от долгого дождя лесу от этого дождя не грозила никакая опасность. Это он твердо знал.

Постепенно он начал различать тех, кто стоял рядом с ним. И тут громко чиркнула каминная спичка, и слабый огонек позволил разглядеть Маргона, державшего в руке длинный тонкий факел.

Факел тут же вспыхнул, и в его мятущемся свете обрисовались и остальные фигуры.

Ройбен отчетливо обонял горящую смолу, но не мог понять, какую именно.

Они гуськом направились в лес. Впереди шел Маргон с факелом. Похоже, барабанщики, хотя и находились вдалеке, знали об их приближении. В непрерывную призывную дробь малых барабанов вплелись басовитые вздохи больших, а затем над всем этим взмыли трубы. И тут же к этим инструментам присоединился высокий, гнусавый и чуть ли не устрашающий звук – вероятно, ирландской волынки.

А вокруг все хрустело, шуршало, чавкало и непрерывно перемещалось. Они углублялись в лес, переступая через камни и валежник, и Ройбен то и дело слышал негромкий, сдержанный смех. По сторонам извилистой тропинки он видел появлявшиеся и исчезавшие бледные пятна, лица Лесных джентри, и вдруг, в такт громовым раскатам, долетавшим издалека, раздалась чуть слышная мрачная музыка: жалобные ноты деревянных дудок, стук и звон тамбуринов и какое-то беспрерывное жужжание.

По его плечам и спине пробежал холодок – но холодок приятный. Ощущение собственной наготы под мантией обрело некий эротический оттенок.

Они шли все дальше и дальше. Ройбен начал ощущать во всем теле легкую щекотку, говорившую о начале превращения. Но тут Феликс поймал его за руку.

– Подожди, – негромко сказал он, подстроившись в ногу с Ройбеном, и тут же, когда тот споткнулся и чуть не упал, ловко поддержал его.

Барабаны звучали все громче. Самые большие замедлили свой бой до мерного, жуткого погребального ритма; завывания волынок сделались гипнотическими. Ветки секвой высоко над головами скрипели под тяжестью перемещавшихся по кронам Лесных джентри. Из кустов то и дело доносились резкие звуки разрываемых лоз или распрямляющихся веток, с силой хлещущих по соседним.

Впереди сквозь туман и густое переплетение веток и вьющихся лоз призывно манило могучее алое зарево.

По пути они то и дело сворачивали. Ройбен уже не мог понять, в каком же направлении они идут. Было ясно только то, что они подходят все ближе и ближе к костру.

Шедшие впереди фигуры в остроконечных капюшонах, перед которыми плыл далеко впереди одинокий мерцающий факел, казались ему незнакомыми, и реальным, похоже, внезапно оказался один Феликс, Феликс, шедший за ним следом, а его сердце вдруг устремилось к Стюарту. Страшно ли Стюарту? И страшно ли ему самому?

Нет. Невзирая на то что барабаны били все громче и невидимые музыканты вокруг отвечали им и вплетали в их поступь негромкие, но устрашающие ноты, он не испытывал страха. Под кожей снова защекотало, он чувствовал, как волосы на голове пытаются покинуть свое место, как волчья шерсть рвется наружу из-под человеческой кожи. Интересно, на барабаны, что ли, отзывается скрытый в его теле волк? Имеют ли барабаны какую-то тайную власть над зверем, власть, о которой он не имел никакого представления? Он деликатно, но строго боролся с трансформацией, отлично понимая, что вскоре она все же возьмет над ним верх.

Отдаленный огонь становился все ярче и, казалось, уже поглотил зыбкий огонек факела Маргона. В колеблющемся, пульсирующем зареве этого огня было что-то пугающее, что-то такое, что он воспринимал как глубокую и жуткую тревогу. Но огонь звал, и он, стремясь к нему, вдруг крепко схватил Феликса за руку.

Вдруг все предвкушения, которые он испытывал, нахлынули на него как дурман, и ему показалось, что он уже целую вечность бредет по темному лесу, и это ощутилось как величайшее, значительнейшее событие – быть вместе с остальными, идти на дальний свет, который мигает и переливается так высоко, как будто это пылает жерло вулкана или какая-то темная печь, невидимая за собственным светом.

В ноздри ему внезапно ударил резкий запах, насыщенный, густой запах диких кабанов, на которых ему так редко удавалось поохотиться, и сладкий, влекущий аромат глинтвейна. Гвоздика, корица, мускатный орех, яркая нотка меда, все это смешивалось с запахом дыма, запахом сосен, запахом тумана. И все это вместе переполняло его ощущения.

Ему показалось, что где-то в ночи он слышит гортанные вскрики кабанов, гортанное хрюканье, и его кожа вновь запылала огнем. Его внутренности свело от голода – голода по живому мясу.

Чем ближе они подходили к отчетливо ощущаемой стене черноты, над которой вздымались к небесам искры от неясно видимого теперь яростного пламени, тем громче разливалась вокруг песня без слов, исполняемая некими незримыми существами.

Внезапно огонь факела, который все так же держал над головой Маргон, начал подниматься, и Ройбен смутно различил очертания тех самых серых валунов, которые когда-то рассматривал при свете дня, и вся цепочка побрела вверх по крутому каменистому склону и вошла по сигналу Феликса в узкий извилистый проход, в который Ройбен смог протиснуться не без труда. В его ушах гремел барабанный бой, и снова, призывая, требуя поторапливаться, надрывно взвыли волынки.