Дар волка. Дилогия (ЛП) - Райс Энн - Страница 137

Лаура вздохнула.

– Ройбен, Селеста больше непричастна к твоей жизни. Это совершенно исключено. – Лаура вдруг нахмурилась, слегка скривила губы, как будто собиралась сказать что-то трудное и неприятное, и еще больше понизила голос. – Она проживет свою жизнь и умрет, как все прочие люди. И путь у нее всегда будет тернистым. Очень скоро она убедится, что деньги если и облегчают жизнь, то лишь в очень малой степени. Ты ведь сможешь простить ей все это, правда?

Он уставился в нежные голубые глаза Лауры.

– Подумай сам, – продолжала она. – Селеста же никогда ни сном ни духом не узнает о том, что открывается для нас с тобой.

Ройбен понимал, что эти слова обозначают в грамматическом и умозрительном смысле, но не мог понять их эмоционального значения. Зато он знал, что ему следует сделать.

Он достал телефон и набрал текстовое сообщение для Селесты. Набрал без сокращений, правильными, литературными фразами. «Я прошу прощения. Искренне и честно. Желаю тебе счастья. Хочу, чтобы, когда все это закончится, ты была счастлива».

«Какая же трусость, – подумал он, – набрать в айфоне буквами те слова, которые не решаешься сказать человеку в лицо».

Но уже через несколько секунд на экране появился ответ: «Ты всегда останешься моим Солнечным мальчиком».

Он оторопело посмотрел на экран, а потом удалил сообщение.

Из Сан-Франциско они выехали в половине четвертого, до возникновения предвечерних пробок.

Но дождь сильно замедлял движение, так что в Нидек-Пойнт Ройбен попал только в одиннадцатом часу вечера.

Как и в прошлый раз, жизнерадостные огоньки рождественских электрогирлянд сразу подняли его настроение. Все окна трехэтажного фасада были аккуратно окаймлены светящимися цепочками, терраса приведена в порядок. На стороне, выходящей к океану, были установлены сложенные сейчас навесы. А вокруг Святого семейства вырос большой, мастерски сделанный хлев; статуи установили в должном порядке, и, хотя в яслях пока не было ни соломы, ни зелени, изваяния завораживали своей красотой. Стоя в полумраке под дощатой крышей – лишь на лицах мерцал слабый отсвет от огней дома, отчего окружающая холодная тьма казалась еще гуще, – они являли собой воплощение стоического терпения и милосердия. Только сейчас Ройбен впервые явственно представил себе, насколько прекрасным обещает быть прием в честь Рождества.

Но еще сильнее он был потрясен, когда, повернув голову направо от дома, увидел мириады мерцающих огней, которые полностью преобразили близлежащую дубраву.

– Зимний карнавал! – прошептал он.

Не будь так холодно и сыро, стоило бы прогуляться туда. Лес так и манил к себе. Ройбен побрел вдоль дома по поскрипывавшему под ногами гравию подъездной дорожки и вскоре разглядел, что под деревьями густо насыпаны опилки, а развешанные на деревьях огоньки освещают дорожку, ведущую, как ему показалось, прямо в бесконечность.

Откровенно говоря, он не имел никакого представления о том, насколько далеко на восток тянется этот лес. Они с Лаурой много раз гуляли по нему, но никогда не добирались до его восточной границы. Сейчас же от осознания размаха этого предприятия, от зрелища бесчисленных лампочек, развешанных в лесу в честь самого темного дня года, у него перехватило дыхание.

Он вдруг вспомнил о том, что теперь от тех, кого он любит, его отделяет непреодолимая пропасть, и ему снова стало больно, но потом он подумал. Они приедут на наш рождественский вечер, будут вместе с нами на банкете и концерте. Даже Джим приедет. Он обещал. И Морт с Селестой приедут, об этом он позаботится сам. Так зачем же страдать, зачем допускать эту боль? Почему бы не обратиться к тому, что будет связывать его с ними, пока для этого останутся возможности. Он снова подумал о ребенке и, развернувшись, зашагал обратно вдоль дома, пока не вернулся к вертепу. Там было темно, и Младенец Христос был почти не виден. Но Ройбен все же сумел различить пухлые щеки, улыбку на лице и пальчики протянутых рук.

С океана дул леденящий ветер. Висевший над террасой густой туман внезапно сделался физически ощутимым, настолько ощутимым, что у Ройбена от него заслезились глаза. Он думал о том, что ему предстоит сделать для своего сына, о том, что следует обеспечить. Сейчас ему было ясно только одно: он ни за что не допустит, чтобы секрет Хризмы вошел в жизнь его сына, что он оградит его от этой тайны, даже если для этого придется удалить ребенка из Нидек-Пойнта, когда придет время. Но будущее было слишком обширно и запутанно, так что об окончательных решениях сейчас речи быть не могло.

Он замерз, хотел спать и к тому же не знал, будет ли Марчент ждать его в эту ночь.

Чувствует ли Марчент холод? Не может ли быть так, что холод – единственное, что она чувствует: гнетущий, ужасный эмоциональный холод, который куда хуже, чем тот холод, который сейчас пробирает его самого?

На него вдруг нахлынуло резкое возбуждение.

Он вернулся к своему «Порше» и достал из багажника непромокаемый длинный плащ «Барберри», который никак не мог собраться отдать укоротить. Он терпеть не мог холода, и чрезмерная длина плаща даже нравилась ему. Застегнув плащ на все пуговицы и подняв воротник, Ройбен направился в лес.

Не отрывая взгляда от чудесных огоньков, висящих у него над головой и вокруг, он вступил в лес, словно в просторный зал, где вместо колонн беспорядочно возвышались могучие дубы. Он шел все дальше и дальше, будто вчуже отмечая, что туман постепенно сгущается и что его лицо и руки уже сделались влажными. Лишь бездумно сунул руки в карманы.

Светящиеся бусы тянулись в глубь леса, и везде под ногами лежал толстый ровный слой опилок, приятно пружинивших под ногами. Когда он оглянулся, оказалось, что он ушел далеко от дома. Освещенные окна были почти не видны и лишь слабыми ореолами просвечивали сквозь деревья.

Он снова повернулся и пошел дальше на восток. Он намеревался дойти до самого конца этого изумительно иллюминированного леса. Но туман продолжал сгущаться и уже висел на ветвях перед и позади Ройбена.

Лучше вернуться.

И тут все огоньки погасли.

Ройбен замер на месте. Его окружала непроглядная тьма. Он, конечно, сразу понял, что случилось. Рождественская иллюминация была подключена к системе внешнего освещения поместья, которая всегда выключалась в полдвенадцатого ночи, – и, соответственно, вместе с нею и волшебные огни рождественской Страны чудес.

Он резко повернулся и зашагал назад, но тут же наткнулся на ветку и споткнулся о корень. Он не видел ровным счетом ничего.

Вдали все еще виднелся свет в окнах библиотеки и столовой, указывавший ему направление, но проглядывал он еле-еле. К тому же в любой момент и эти лампы могли выключить – никто ведь не имел представления о том, что он бродит в ночном лесу.

Он прибавил было шагу, но тут же споткнулся и, едва успев выбросить вперед руки, упал на мокрые опилки.

Он влип в пусть забавную, но изрядную неприятность. Сейчас его не выручало даже великолепное по сравнению с любым человеком зрение.

Он поднялся на ноги и поплелся вперед медленными мелкими шажками. Свободного места, где можно было пройти между деревьями, вполне хватало, нужно было лишь угадать его. Но через несколько шагов он снова упал, а когда опять встал, то не увидел света нигде.

Что же делать?

Он не сомневался, что может трансформироваться в любой момент – раздеться и трансформироваться, – и тогда он без всякого труда отыскал бы дорогу. В облике морфенкиндера он не заблудился бы и в этом жутком лесу.

Но что, если Лиза или Хедди еще не спят? Что, если кто-то из них ходит вокруг дома и, допустим, меняет лампочки? Да и Жан-Пьер может быть в кухне, он ведь почти не выходит оттуда.

Будет очень глупо, если его обнаружат, да и смешно было бы трансформироваться по столь пустяковому поводу, а потом поспешно возвращать себе человеческий облик и, дрожа от леденящего холода, поспешно одеваться возле черного хода. Абсурд, да и только!

Нет, нужно всего лишь осторожненько идти по лесу.