Дар волка. Дилогия (ЛП) - Райс Энн - Страница 132

– Джим, это действительно делал не ты, а алкоголь, – мягко сказал Ройбен. – В здравом уме ты ни за что не сделал бы такого.

– Ройбен, в этом я не уверен, – возразил Джим. – Я был крайне эгоистичен. Да и сейчас я немногим лучше. А тогда я был уверен, что весь мир вращается вокруг меня. Тебе было тогда всего одиннадцать-двенадцать лет. Ты и понятия не имел о том, каков я был на самом деле.

– Она потеряла ребенка?

Джим кивнул, судорожно сглотнул и снова уставился на огонь камина.

– Не помню, когда я вырубился. Потерял сознание. А когда очнулся, ее не было. Все было в крови – кровь на ковре, кровь на полу, кровь на мебели, на стенах. Это было ужасно. Ты и представить себе не можешь, сколько там было крови. Я поднялся, прошел по кровавому следу по лестнице, через сад и вышел на улицу. Ее машины не было.

Джим умолк. Закрыл глаза. В стекла негромко барабанил дождь. Больше в комнате не слышалось ни звука. И во всем доме стояла полная тишина. Немного помолчав, Джим продолжил рассказ:

– Я ушел в самый сильный и продолжительный запой из всех, какие у меня случались. Просто заперся и пил. Я знал, что убил младенца, но боялся, что избил насмерть и ее. В любую минуту, думал я, за мной может явиться полиция. В любую минуту может позвонить профессор Мейтленд. В любую минуту… Я ведь вполне мог убить ее. Так колотить и пинать… Чудо будет, если не убил. День за днем я валялся в своей квартире и пил. Я всегда держал дома хороший запас спиртного, так что не знаю, через сколько времени оно подошло к концу. Я ничего не ел, не умывался… Только пил, пил и ползал на четвереньках по квартире в поисках не опорожненных до конца бутылок. Ну, а что произошло потом, думаю, ты понимаешь сам.

– Явились мама с папой.

– Совершенно верно. В дверь все-таки начали ломиться, и оказалось, что это мама и папа. Как выяснилось, мой запой продолжался десять дней и хозяин позвонил им. Я просрочил квартплату, и он забеспокоился. Он был отличным парнем, этот тип. Вероятно, он спас мне жизнь.

– И слава богу, что так получилось, – сказал Ройбен. Он пытался представить себе то, о чем рассказал Джим, и не мог. При всем старании он видел перед собой только собранного и уверенного в себе брата, одетого в свой пасторский костюм, сидящего напротив него в кресле и рассказывающего совершенно невероятные вещи.

– Я рассказал им все, – продолжал Джим, – что произошло. Сам понимаешь, я был пьян, так что это оказалось очень легко – распустить нюни, рыдать и сознаваться во всем, что я натворил. Нет ничего проще, чем спьяну каяться в самых тяжелых грехах. Как же мне было жаль себя! Я погубил свою жизнь. Я изувечил Лоррейн. Я вылетел из института. Я рассказал маме с папой обо всем этом. Взял и вывалил. А когда мама услышала, как я избил Лоррейн, как я пинал ее ногами, как я убил ребенка в ее чреве… ну, ты можешь представить себе выражение ее лица. Когда она увидела кровавые пятна на ковре, на полу, на стенах… А потом мама с папой засунули меня в душ, отмыли, переодели, прямиком отвезли на юг, в Ранчо Мираж, и сдали в Центр Бетти Форд, где я провел девяносто дней.

– Джим, я так тебе сочувствую…

– Ройбен, мне провезло. Лоррейн имела все основания и возможность отправить меня за решетку. Но, как выяснилось, они с профессором Мейтлендом вернулись в Англию еще до того, как ко мне приехали родители. Мама потом все это выяснила. С матерью профессора – она жила в Челтнеме – случился инсульт. Лоррейн сама улаживала все вопросы с университетом. Так что, похоже, с ней все более-менее обошлось. Во всяком случае, по маминым словам. А дом в Беркли выставили на продажу. Ну, а о том, была ли Лоррейн в больнице после того, как я избил ее, мы так и не узнали.

– Я слушаю тебя, Джим, и понимаю, для чего ты это рассказал. Все понимаю.

– Ройбен, я ни в малейшей степени не герой. Если бы не мама с папой, которые устроили меня в наркологический центр, если бы они не возились со мною, то даже не представляю, чем бы я закончил. Возможно, меня уже и в живых не было бы. Но ты все-таки прислушайся к тому, что я тебе говорю. Будь терпелив с Селестой, держи себя в руках – ради ребенка. Это первый и главный урок. Пусть она выносит и родит это дитя. Ройбен, ты же не можешь знать, какие сожаления охватят тебя на смертном одре, если она все же решит избавиться от ребенка из-за какого-нибудь твоего неосторожного слова! Знаешь, мне иногда бывает невыносимо больно даже видеть детей, видеть счастливых родителей с их малышами. Я… я не знаю, смог бы я служить в обычном католическом приходе, где есть дети и школы. Очень сомневаюсь. Потому-то я залез в самые трущобы. И с наркоманами работаю по этой самой причине.

– Понимаю… А вот что, схожу-ка я к ней сразу. Поговорю, попрошу прощения.

– Действительно, так и сделай! – обрадовался Джим. – Знаешь, Ройбен, возможно, когда-нибудь этот ребенок окажется для тебя связующей нитью со всеми нами – со мною, мамой и папой, со всей твоей родней по плоти и крови и с тем, что жизненно важно для всех нас.

Ройбен сразу вышел из комнаты и постучал в дверь Селесты. В доме было тихо, но из-под ее двери пробивался свет.

Селеста была одета только в ночную рубашку, но тем не менее сразу пригласила Ройбена войти. Она держалась холодно, но вежливо. А он, остановившись перед нею, старательно, со всей возможной искренностью произнес слова извинения.

– О, я все понимаю, – ответила она, чуть заметно усмехнувшись. – Не беспокойся. Для нас с тобой все это скоро закончится.

– Селеста, я желаю тебе счастья, – сказал он.

– Я знаю это, Ройбен, и знаю, что ты будешь хорошим отцом малышу. Даже и без Грейс и Фила, которые стараются взять все трудности на себя. Случается, что из самых инфантильных мужчин получаются прекрасные отцы.

– Спасибо, Селеста, – сказал он, выдавив ледяную улыбку, и поцеловал ее в щеку.

Ну, с Джимом повторять этот прощальный жест вовсе не обязательно, – подумал он, возвращаясь в свою комнату.

Джим сидел в той же позе перед камином и, похоже, был погружен в глубокие раздумья. Ройбен снова устроился в кожаном кресле.

– Скажи, пожалуйста, – сказал он, – это была единственная причина, по которой ты пошел в священники?

Джим довольно долго молчал. Потом с каким-то непонятным изумлением посмотрел на брата и негромко сказал:

– Ройбен, я стал священником, потому что хотел этого.

– Джим, это я знаю, но не чувствовал ли ты, что обязан всю оставшуюся жизнь искупать содеянное?

– Ты не понимаешь, – устало сказал Джим. – Я был полностью выбит из колеи, чтобы понять, как жить дальше, мне потребовалось немало времени. Я много путешествовал. Провел несколько месяцев в католической миссии на Амазонке. Потом год изучал философию в Риме.

– Это я помню, – ответил Ройбен. – Мы получали огромные посылки из Италии. А я никак не мог понять, почему же ты все не приезжаешь домой.

– У меня был очень широкий выбор. Возможно, впервые в жизни я мог выбирать по-настоящему. И, кстати, когда я сказал архиепископу, что хочу стать священником, он задал мне этот самый вопрос. Мы долго разговаривали. Я рассказал ему все. Мы говорили об искуплении, о том, что такое жизнь священника и каково это – вести ее год за годом, всю жизнь. Он потребовал, чтобы я до поступления в семинарию провел год мирской жизни в полном воздержании. Обычно на такое испытание отводилось пять лет, но он решил, что мое пьяное безумие продолжалось не так уж долго. Вероятно, сыграло свою роль и пожертвование дедушки Спэнглера, и постоянная мамина поддержка. Год я проработал волонтером в церкви Святого Франциска в Губбио. К моменту поступления в семинарию я не пил уже три года, но оставался под строгим надзором. Один глоток спиртного – и меня выгнали бы вон. Ройбен, я выдержал это, потому что очень хотел выдержать. И стал священником потому, что всеми силами стремился к этому.

– А как же вера? – спросил Ройбен, которому глубоко врезались в память слова Маргона о том, что Джим – священник, не верящий в Бога.