Невеста Всадника без головы - Миронина Наталия - Страница 36

– Я дальше сама. – ей было ужасно неудобно, что такой симпатичный молодой человек видел ее упавшей. «Платье, наверное, задралось, и вообще…» К тому же озноб и жар не прошел, и Аня боялась опять грохнуться в обморок.

– Ладно, я тебя до лифта провожу, – Гена был парнем сообразительным.

Когда бабушка открыла ей дверь, Аня сказала:

– Мне что-то так плохо.

Бабушка, бывший медицинский работник, приложила руку ко лбу и ахнула:

– Да у тебя температура!

Как с нее снимали пальто, как бабушка быстро постелила свежую постель, как она натягивала согретую на батарее пижаму, Аня помнила плохо. Она только помнила, что бабушка накрыла ее одеялом в хрустящем пододеяльнике с запахом сирени.

– Пока не засыпай, я тебе чаю горячего с лимоном дам.

– Не хочу, потом. – Аня провалилась в тяжелое забытье.

Позже она услышала, как хлопнула дверь, как мамин звонкий голос что-то спрашивал у бабушки, а бабушка повторяла:

– Иди в ванную, шпарь руки.

На бабушкином медицинском языке это означало: в первую очередь вымой руки в очень горячей воде.

Мама долго возилась в ванной, потом, еще не переодевшись, в красивом костюме зашла в комнату к Ане.

– Ну, что с тобой? Грипп, не иначе. – прохладная мамина рука с длинными пальцами легла на ее лоб. – ну, ничего страшного. Полечимся немного, и все будет в порядке.

Аня повернулась на спину.

– Посиди со мной.

– А я никуда и не ухожу. – мама действительно сидела на краю постели.

Аня, которую до сих пор пугали мурашки, озноб и боль в шее и коленках, вдруг почувствовала, что страх перед чем-то непонятным отступил. Здесь, в этой комнате с родными и знакомыми вещами, она была в безопасности, что бы с ней ни приключилось. Мама тем временем включила настольную лампу и накинула на нее свою шелковую косынку. Свет в комнате стал мягкий, уютный. Глаза Ани перестали болеть. К кровати мама придвинула старое большое кресло, которое превратилось в стол – на кресло мама положила носовые платки, синее блюдечко с таблетками и витаминами и несколько толстых ярких журналов и пару книжек.

– Сейчас читать не надо – у тебя температура. Потом, когда полегчает.

Из соседней комнаты она принесла коробочку мармеладных долек. Аня больше всего на свете любила эти конфеты.

– Если захочешь кисленького. – мама поправила подушки. – может, тебе приготовить что-нибудь?

– Не-ет, – ответила Аня, сожалея, что конфеты предлагают тогда, когда их совсем не хочется. Потом она в блаженстве вытянула ноги, которые стали понемногу согреваться. «Странно, я еще и таблеток не пила, а кажется, что уже лучше стало», – подумала она.

– Бабушка тебе чай сделала, и надо лекарство выпить. Я сейчас тебе все принесу.

Мама вышла из комнаты. Аня нашла щекой прохладный кусочек подушки и стала считать подвески на хрустальной люстре. К этому нелепому занятию она прибегала всегда, когда ей не спалось, когда на душе было муторно или когда ее вечная школьная любовь Солодкин просил списать домашнее задание у Светки Львовой. Солодкин, разгильдяй высшей пробы, никогда не делал уроки, и Аня, влюбленная в него с третьего класса, с готовностью отдавала ему свою тетрадь. Однако иногда он вдруг начинал подлизываться к Львовой, этой отличнице с идеально правильным пробором каштановых волос. Львова кокетничала, тянула время, пользуясь своим превосходством, но потом все-таки сдавалась. Аня в это время делала вид, что ей все равно, хотя на душе кошки скребли. Настроение у нее в эти дни было плохое, вечером не засыпалось, и на глаза всегда попадались эти самые хрустальные подвески. Аня смотрела, как они сверкали под ярким светом лампочки («Пожалуйста, мне нужна самая мощная, терпеть не могу тусклого света!» – это требование мамы папа знал, как «Отче наш»), мечтала, как она однажды придет в школу в новом платье, которое папа привез из Франции и которое мама, критически изучив, повесила в дальний угол шкафа-купе. «Как раз для торжественного случая, не на каждый день!» – категорически сказала она. Аня представляла, как в этом почти полупрозрачном шифоновом платье она появляется в школе, и Солодкин вместе с противной Львовой остаются где-то за бортом жизни, поскольку за Аней начинает ухаживать преподаватель физики – высокий стройный брюнет, окончивший какую-то физическую школу в Германии и являющийся предметом школьных сплетен. Правда, на следующий день все эти мечты разбивались – мама категорически запрещала надевать французское платье, Солодкин по-прежнему нравился, а молодой и перспективный учитель физики уезжал из школы на машине учительницы физкультуры.

Сейчас, лежа в полумраке, Аня чувствовала, как Солодкин с Львовой и физиком становятся какими-то далекими и совсем неважными фигурами. «Проболею, наверное, с неделю, а то и больше. Вот радости у него-то будет – хоть всю тетрадь пусть у Светки перепишет!» – подумала Аня и совсем не расстроилась. Ей было почти все равно. Сейчас ей больше всего хотелось, чтобы мама завтра не шла на работу, а осталась дома. Чтобы утром она сварила кофе и они с бабушкой не торопясь, спокойно, завтракали, обсуждая дела, знакомых и программу передач по телевизору. Она, Аня, в это время в постели бы пила какао, которое ей принесла бы мама, и ковыряла сырники, которые перед этим поджарила бабушка. После завтрака все бы мерили ее температуру – то есть градусник под рукой держала бы Аня, а мама и бабушка сидели тут же в ее комнате и наперебой вспоминали смешные и нелепые истории из жизни их огромного семейства. Папа, уехавший рано на работу, звонил бы домой каждые два часа, а бабушка и мама подробно докладывали ему о состоянии здоровья дочери. Братьям, Вадиму и Юре, пришедшим из школы, запретили бы бегать по дому, громко разговаривать и даже заходить к ней в комнату.

– Ей нужен покой! Больше спать надо! А вы сейчас шуметь будете. Да и сами заразиться можете. – бабушка это должна говорить громким шепотом, так, чтобы это слышал весь дом. Братья, понятно, ее бы не послушались. Вадим зашел бы в комнату спокойно, не таясь, присел бы на кровать и спросил басом:

– Заболела?

Можно подумать, сам не видит! Вадим сидел бы молча, ничего не говоря, но Ане это не мешало. Брат обладал странным свойством сливаться с окружающей средой, становиться ее неотъемлемой, органичной частью. Аня бы тоже молчала, не испытывая никакого неудобства, а потом бы спросила:

– Что в школе?

Вадим ответил бы не сразу, а минуты через две, когда любой другой нормальный собеседник уже потерял бы терпение и махнул рукой на возможность узнать новости.

– В понедельник у вас будет контрольная. Хитров порвал куртку Самойловой. Химичка просила передать, чтобы ты прочитала два следующих параграфа.

Так, в трех предложениях, Вадим сообщил Ане все самое главное этого дня.

Вадима сменил бы Юра. Он бы говорил не переставая, пытаясь ее рассмешить и создавая вокруг себя суету, от которой Аня бы быстро устала.

– Юр, иди попроси маму налить мне чая, – не выдержала бы Аня.

Юра, довольный тем, что обязательный визит к больной сестре закончен, быстро и охотно выскочил бы из комнаты.

Потом пришла бы участковая врач, заполошная Елена Федоровна Гордеева, которая быстро, почти галопом, прогарцевала в ванную, потом в комнату, послушала Аню холодным стетоскопом и, повернувшись к стоящей поодаль маме, сказала:

– Что поделать – эпидемия! А ваша Анечка совсем взрослой стала! Я еще помню…

Все воспоминания участковой Гордеевой были правдой – она Аню знала совсем маленькой девочкой, пропускающей по болезни детский сад каждую неделю.

Потом Гордеева с бабушкой пили чай на кухне, а мама, облегченно улыбаясь, поправляла постель и говорила:

– Так, пойду-ка я что-нибудь испеку, тортик какой-нибудь легкий. Хочешь «наполеон»?

Ане обычно тортика не хотелось, но она кивала, и вскоре по всему дому разносился запах ванили, шоколада и сдобы… «На пробу» мама бы приносила большую ложку начинки, и Аня осторожно слизывала языком лакомство.

Периодически бабушка заставляла бы ее, закутавшись в одеяло, перебираться в другую комнату, а сама в это время перестилала постель, открывала форточку, приносила чистую чашку. После Аня ложилась на прохладные простыни, а бабушка спохватывалась и подкладывала ей под ноги грелку, завернутую в беличий конверт. Аня помнила эту свою шубку, которую она носила еще в первом классе. Когда шубка пошла по швам, бабушка сделала из нее наволочку-конверт, куда и вкладывала грелку. Мех белки был шелковистый и приятный, тепло так держалось очень долго.