Новая хозяйка собаки Баскервилей - Миронина Наталия - Страница 55

У бывшей жены Евграфова было два слабых места – она не умела выбирать друзей и была невнимательна к близким. Вот и сейчас, вместо того чтобы закончить разговор, благо все, кто мог позавидовать, уже позавидовали, она, повысив голос, принялась рассказывать о том, как они с Валерочкой съездили в отпуск. «Как бы ее прервать и не огрести потом долгих обидчивых разговоров… – подумал Евграфов, у которого уже темнело в глазах. – Надо постараться вклиниться в паузу…» Он вздохнул, обвел глазами кафетерий и увидел, что ему подают знаки. Женщина, которая махала ему ладошкой, вроде была знакома. Евграфов в знак приветствия чуть-чуть привстал, а дама это истолковала по-своему и пошла к нему со словами:

– Я просто заскочила на минуту… Мне нужно найти…

Евграфов же, к всеобщему удивлению, встал, сделал шаг навстречу и крепко обнял даму.

– Извини, что заставил ждать, дорогая. Все, я уже освободился!

Не убирая рук с талии дамы, Валентин Петрович обратился к Майе:

– Я все понял, не волнуйся. Извини, спешу.

Из кафетерия Евграфов вышел в обнимку с дамой.

– Что это было?! – спросила в лифте изумленная спутница.

– Конспирация, и прошу простить меня за нее.

– Да пожалуйста. Даже приятно было. – Дама повернулась к зеркалу и поправила прическу.

– А вы? Вы – Наталья Владимировна? Мама Екатерины? Точно? Я вас сразу узнал, – Евграфов почти соврал.

– Да. – В тоне Натальи Владимировны прозвучало недовольство. – Неужели?

– Ну, в первый момент мне показалось, что вы как-то изменились, похорошели, что ли…

– А, спасибо. – Теперь в голосе прозвучало удовлетворение. Наталья Владимировна даже улыбнулась. Две недели массажа, немножко уколов и диета все-таки сделали свое дело.

– А куда мы едем? – спохватилась она.

– Ко мне на этаж. Я вас угощу фирменным чаем. Только я такой умею заваривать.

– Это в благодарность, что я вас спасла от этой особы?

– Я, как мужчина порядочный, не могу прокомментировать данную ситуацию, – важно произнес Евграфов, но по его улыбке было ясно, что в ее словах есть изрядная доля правды.

– А чай какой?

– С корицей и яблоками. Немного сушеных яблок и корицу заливаем кипятком. Даже сахар не нужен.

– Зачем нам сахар? Нам бы пирожное. – Наталья Владимировна не считала нужным деликатничать.

– Без проблем, только скажите. Вы Катерину ищете?

– Да, я ищу Катерину, потому что ее ищет следователь. А телефон она где-то забыла. Во всяком случае, на звонки она не отвечает. Мне пришлось домой к ним заехать, а там никого. Телефон не нашла. Магазин закрыт.

– Да, я в курсе. Она уехала в больницу.

– Куда? К этому Спиридонову?

– Видимо. Надеюсь, никто из ваших знакомых или родственников в больнице не лежит.

– Не лежит, но лягут, если эта история не прекратится.

– Вы волнуетесь?

– Ну, я-то сначала думала, что моя дочь влюбилась в вас. И, скорее всего, так и было. Но сейчас я думаю, что дело намного серьезней. А потому волнуюсь. – Наталья Владимировна закатила глаза, вытащила из холщевого пакетика дольку сушеного яблока и задумалась.

Она волновалась – дочь в последние дни совсем не занималась работой и сыном, а все больше разговаривала по телефону, закупала сдобные ватрушки и подозрительные беляши. И Катя получила постоянный пропуск на этаж, где лежал чиновник Спиридонов. Наталья Владимировна обнаружила, что вот уже и шумиха вокруг покушения поутихла, перестали мелькать журналисты у дома дочери, уже даже был назначен на место Юрия Спиридонова временно исполняющий обязанности – какой-то пышнотелый господин. Наталья Владимировна его сама по телевизору видела. Следствие шло своим ходом, а ее дочь все больше и больше времени проводила в больнице. И теперь отправлялась туда не в джинсах или спортивном костюме, а в кокетливых блузках, узких брюках и туфлях на каблуках. Наталья Владимировна все никак не могла решить – радоваться ей или огорчаться из-за подобных перемен. А пока она не определилась с реакцией на происходящее, предпочитала волноваться.

– Почему вы волнуетесь? Зачем? – вернул ее к действительности Евграфов. – Вам надо своими делами заниматься, а то не успеете моргнуть глазом, как запрягут вас на кухне, даче или огороде.

– Нет, вы мне это даже не говорите. Мне совершенно некогда – я ведь и преподаю, и в балетный класс хожу, и у нас общество книголюбов…

– Что вы говорите, – протянул Евграфов, делая изумленное лицо и думая: «У меня тоже – торговый центр, налоговая, санэпидемстанция. Дураки-совладельцы вроде Васюкова, интриганка Шадринцева. Забот полный рот, а променял бы я это дело на…»

– Как вы смотрите на кино? – Валентин Петрович повернулся к онемевшей Наталье Владимировне.

– В очках я смотрю на кино. Если можно так выразиться, – не растерялась та.

– А очки с собой?

– Конечно. – Катина мама хотела добавить, что без очков она теперь даже шарик мороженого в вазочке не найдет, но вовремя промолчала. Судя по всему, намечалось свидание.

– Тогда допивайте эту бурду, – Евграфов кивнул на им же заваренные яблоки, – и поехали.

– Сами же хвалили, – пробурчала Наталья Владимировна, вылавливая разбухшие яблоки из чашки.

– А вы хотели, чтобы я ругал то, что я делаю?

– Могли бы промолчать.

– Не мог. Я должен был вас увлечь, заманить в ловушку.

– Думаете, заманили?

– Я не настолько самонадеян, чтобы это утверждать, – Евграфов отступил от привычной военной прямоты.

– Какой вы!

– Какой я?

– Бойкий. А кстати, кто та дама в кафе?

– У этой дамы очень распространенное имя – Прошлое. Пошли уже отсюда, ну я прошу вас! Евграфов распахнул двери кабинета, и они прошествовали к лифту на глазах у изумленной публики.

– Браво! – сказал Валентин Петрович, когда они вошли в лифт.

– В каком смысле?

– В артистическом. Вы шли так, будто минуту назад в этом самом кабинете мы предавалась разврату.

– Господи, да что вы такое говорите! Я, между прочим…

– Преподаватель, – закончил за нее Валентин Петрович. – Знаем мы этих учителок.

– Какая я вам учителка! У меня студенты…

– Простите, Валентин Петрович, у меня два слова, тут арендаторы… – Толстая Шадринцева в неизменной черной вискозе вынырнула из-за угла.

– Все потом. Потом, – педалируя на слове «потом», ответил ей директор.

– Я понимаю, понимаю. – Глаза Шадринцевой забегали по Наталье Владимировне.

– Очень хорошо. Теперь можете идти.

Шадринцева опять исчезла за свой угол, а Евграфов со спутницей вышли на улицу.

– Господи, да сядьте вы наконец в машину, а то гражданка Шадринцева сейчас из окна выпадет. Она только что платочком не машет.

– Боже, да это какой-то марлезонский балет, – пробормотала Наталья Владимировна, залезая в узкой юбке в высокую машину.

«А ножки-то какие! С ума сойти!» – неожиданно про себя подумал Евграфов, закрывая за спутницей дверцу автомобиля.

Катя теперь ездила в больницу почти каждый день. «Почти» – это было для мамы. На самом же деле – каждый день, а иногда и по два раза. Раненого Юрия Алексеевича не выписывали, как он ни старался произвести хорошее впечатление на медицинскую профессуру, которую согнал к нему старший брат Вадим.

– Что вы?! Еще рано. Еще немного в стационаре, потом – санаторий. А потом… Ну, потом мы с вами решим, что надо делать… А пока лежать, спать, сдавать анализы, – говорил один профессор.

– Вы похудели. Почему? Надо глюкозку, усиленное питание. Ну и, конечно, покой. У вас здесь, – тут второй профессор обводил глазами палату, – хорошо! Покой!

– Так, я не разрешаю вам много читать. Глазам и голове нужен отдых. У вас был очень сильный наркоз. Да и само ранение не из легких. И к этому прибавьте стресс, – бубнил третий и в конце своей тирады удивленно добавлял: – А что это вы такой грустный?!

Юра пытался что-то сказать, но его не слушали, а слушали Варвару Сергеевну.

– Мама, хорошо, я еще останусь здесь, но прошу, никого ко мне не пускай.