Искушение любовью - Милан Кортни - Страница 24

В ее фантазиях она не дотрагивалась до него. Это было… не обязательно. Здесь ей не нужно было ставить его удовольствие выше своего, заботиться только о том, чтобы удовлетворить его, забывая при этом, чего хочется ей самой. Здесь он думал о ней. Он ласкал ее. Он старался доставить ей наслаждение.

Да, это была всего лишь фантазия, но… о, как она жаждала его! А ведь ей столько лет не хотелось вообще ничего, и тем более она не испытывала такой страстной тяги к мужчине.

Сейчас, в полной безопасности, в своей собственной постели, она могла разрешить себе хотеть его. Не думая, не анализируя, не планируя каждый шаг, не рассчитывая возможный эффект от прикосновений. Она могла хотеть его для себя самой.

Она вздохнула, и прохладный ночной воздух нежно поцеловал ее разгоряченные губы. Сэра Марка не было рядом, он существовал только в ее воображении, и поэтому ее собственные руки должны были действовать вместо него. Она дотрагивалась до себя, до своей груди, до бедер, постепенно отвоевывая территорию, которую отдала другим много лет назад.

Его, а не ее пальцы коснулись ее соска. Его губы. Это его рука раздвинула ее ноги, погладила бедра, нащупала нежный бутон между ними.

И острое, почти мучительное удовольствие, которым отозвалось ее тело, не принадлежало никому, кроме нее. Это было ее, и только ее наслаждение. Только ее нужды имели значение; она не должна была заботиться ни о ком, кроме себя. Не нужно было притворяться, делать вид, что ей хорошо, своей поддельной страстью возбуждая страсть в другом.

Сладкая судорога пронзила ее с головы до ног. Это было не просто физическое наслаждение; ощущение, потрясшее ее, было сильнее и ярче, оно скорее напоминало экстаз, и она едва не заплакала от счастья.

Я — это я. Я своя.

Она снова принадлежала самой себе. Ее тело, ее душа, ее удовольствия и горести. Каждый дюйм ее тела был ее, ее собственным, ничьим больше. Она являлась чужой собственностью много лет, но теперь она была свободна.

Она была самой собой.

Она прерывисто вздохнула. Ее тело все еще дрожало, веки трепетали. Джессика открыла глаза и увидела перед собой темноту.

И снова подумала о Марке.

— О… боже, — всхлипнула она.

Глава 9

Фигура, стоящая на пороге дома Марка, не обладала и тенью той привлекательности, что отличала неожиданную гостью, заявившуюся в его дом в тот самый памятный дождливый день.

Время приближалось к ужину, но сейчас, в разгар лета, солнечные лучи грели еще довольно сильно. На его сегодняшнем посетителе была поношенная куртка из прочной шерстяной материи, слегка измятая и с загрязнившимися обшлагами. Судя по лицу, красноватому и морщинистому, ему приходилось проводить много времени на солнце. В руках мужчина держал бесформенную черную шляпу с мягкими полями; он то сжимал ее, то крутил, при этом старательно отводя взгляд от Марка.

— Чем я могу вам помочь? — спросил Марк.

От мужчины пахло потом — но не кислым и противным, как от лондонского бродяги, а здоровым и чистым, как от человека, который целый день занимается тяжелым физическим трудом.

Огромные руки скомкали шляпу.

— Я… я хотел… Видите ли, сэр, мы с женой… мы не из тех людей, что забывают о долгах. Я мог бы просто поблагодарить вас, но…

Что-то в тоне этого человека, в отводимом взгляде подсказало Марку, что его посетитель говорит не о той неопределенной благодарности, которую, как правило, испытывали к нему богатые горожане за «Практическое пособие». Виделись ли они раньше? Он внимательно вгляделся в своего гостя, стараясь припомнить его лицо, представить его моложе и без морщин, но так и не узнал. Может быть, дело было в возрасте, а может быть, в том, что его детские воспоминания были чересчур расплывчатыми.

— Вам не за что меня благодарить, — заметил Марк. — Уверяю вас, я не сделал ничего особенного.

Мужчина сокрушенно покачал головой:

— Ничего особенного? Разве я могу забыть то, что сделала для меня ваша матушка? Да я бы со стыда сгорел! Я помню все так, словно это было вчера. Моя Джуди осталась одна с ребятишками… — Он еще раз покачал головой. — Пожалуйста, сэр Марк. Если вы не позволите отплатить вам, мне будет не по себе всю оставшуюся жизнь.

Стыд. Вот что чувствовал Марк прежде всего, когда вспоминал о матери. Ее припадки безумия, насмешливые взгляды, которыми обменивались жители города, слушая ее очередную тираду.

Он сделал шаг в сторону и жестом пригласил гостя в дом:

— Прошу вас, входите.

— Нет, я не могу. Я не собирался нарушать ваше…

— Но я вас приглашаю. Я почту за честь, если вы воспользуетесь моим гостеприимством.

Несмотря на свою известность и высокое положение, с этим работягой Марк чувствовал себя свободнее и естественнее, чем с местным священником. Он провел своего гостя по коридору. Краем глаза Марк заметил, что мужчина слегка припадает на одну ногу. Он вовсе не был калекой, его даже нельзя было назвать хромым; скорее, это было похоже на старую рану.

Посетитель не удивился тому, что Марк сам ставит на огонь чайник, или хлебу с джемом, которые он поставил на стол. Он не спросил, почему у знаменитого сэра Марка нет слуг. Его старший брат был очень богат, но одним из самых ранних воспоминаний детства Марка был веник в руках и попытки подмести пол, в то время как его старшая сестра моет посуду. В доме брата он все время боролся с привычкой делать все самостоятельно — принести газету, надеть сюртук, вместо того чтобы стоять, вытянув руки, и ждать, пока лакей просунет их в рукава.

— Сейчас я присматриваю за овцами Боусера, — сказал мужчина. — А мою жену зовут миссис Джудит Тонтон.

— Тонтон, — медленно повторил Марк. — Я ее помню. — Воспоминание было смутным — какая-то маленькая комнатушка в деревенском доме, молодая женщина с двумя маленькими детьми. Его мать навещала ее; Марк ходил вместе с ней. Она всегда брала его с собой. — Но это было много лет назад. Возможно, лет двадцать.

— Верно, — подтвердил Тонтон и наконец-то посмотрел Марку в глаза. — Это было еще до того, как я вернулся из ссылки. Не знаю, что сталось бы с Джуди, если бы не ваша матушка.

— М-м-м.

— Да, — сухо сказал Тонтон. — Я был одним из тех самых молодых поджигателей. — Он развел руками. — Я вместе с другими поджег фабрику, когда они привезли «Дженни-пряху» и уволили половину рабочих. — Он слегка покраснел, возможно, от того, что вспомнил: сожженная фабрика принадлежала отцу Марка. — Судьи выслали меня из страны за то, что я сделал. И ваша матушка помогла моим мальчикам не умереть с голоду. А потом оплатила мою дорогу до дома и поручилась за меня, за мое хорошее поведение, в то время как никто не хотел брать на работу преступника.

— Может быть, все это так и было, — тихо сказал Марк, — но ведь именно мой отец вас и уволил. Так что одно уравновешено другим.

Мать несомненно согласилась бы с этими словами. Она была совершенно безумна, но во всем, что делала, прослеживалась пугающе четкая последовательность и логика. Она продала все, чем владела семья, и раздала деньги бедным. Но при этом никогда не воспринимала свои действия как благотворительность. Она считала, что просто возвращает взятое ранее.

Тонтон снова посмотрел на него:

— Прошу прощения, сэр, но я все равно не чувствую, что одно уравновешивает другое. Я очень и очень обязан вашему семейству. — Он потер лоб. — Но я пришел сюда не затем, чтобы препираться с вами. Видите, в чем дело… у меня есть собака. Сучка. Не просто собака — лучшая пастушья собака во всем Сомерсете, клянусь вам. Другой такой просто не сыскать. Шотландской породы. — Его глаза неожиданно засияли. — Она гуляла с кобелем несколько месяцев назад. Весь народ здесь, в наших краях, готов все на свете отдать, лишь бы заполучить одного из щенков Дейзи. Всего их пять; семь недель от роду. О четырех я уже договорился, а пятого придержал, потому что… — Он положил руку на стол, ладонью вверх. Под ногтями у него было черно. — Сэр Марк, может быть, вы захотели бы щеночка? Я счел бы за огромную честь, если бы детеныш Дейзи отошел одному из сыновей Элизабет Тёрнер.