Новая Элоиза, или Письма двух любовников (СИ) - Руссо Жан-Жак - Страница 22

Как бы то ни было, поелику большая часть естественных наших скорбей непрестанно умножаются, то жестокие телесные болезни, когда они неизлечимы, могут ослабить человеческое терпение: ибо лишившись всех сил своих болезней, и нося зло неисцелимое, он не имеет уже употребления ни своей воли, ни рассудка; он перестает быть человеком прежде смерти, и отнимая у себя живот, ничего иного не делает, как доканчивает оставление тела, которое его тяготит, и где нет более души его.

Но совсем другое в рассуждении душевных болезней, которые, как бы чувствительны ни были, всегда с собою носят свое врачевание. В самой вещи, что делает всякое зло несносным? Его долговременность. Хирургические действа обыкновенно гораздо мучительнее страданий, которые они вылечивают; но жестокость болезни продолжительна, а операция маловременна, почему ее и предпочитают. Какая же нужда в операции для болезней, истребляемых собственным их продолжением, которое одно делает их несносными? Благоразумно ли употреблять такие жестокие средства против страданий, кои сами собой проходят? Для того, кто чтит постоянство и не больше уважает свои лета, как чего они стоят, из двух способов к избавлению от равных страданий, которой должен быть предпочтен, смерть или время? Подожди, и ты исцелишься. Чего ты больше требуешь?

Ах! то усугубляет мои муки, когда я воображаю, что они кончатся! Тщетной софизм скорби! острое слово без разума, без справедливости, и может быть без добросердечия. Какая глупая причина отчаяния, что есть надежда окончить свою бедность! В изобличение сего странного чувства, кто бы не захотел лучше умножить, на одну минуту жестокость болезни настоящей в надежде видеть ее конец, как режут рану для ее излечения? И если б болезнь имела приятность, которая бы заставляла нас любить страдание, то лишиться ее отнятием у себя жизни, не значит ли сделать вмиг даже все то, чего от будущего страшатся?

Подумай о том прилежнее, молодой человеке; что значат десять, двадцать, тридцать лет, для существа смертного? Печаль и удовольствие как тень проходят, жизнь мгновенно протекает, она ничто сама собою, цена ее зависит от ее употребления. Добро единое пребывает, и оно-то дает ей некоторое достоинство.

Не говори же больше, что жить для тебя есть зло, когда от тебя одного зависит сделать то добром, а ежели по справедливости зло, что ты жил, тем более причина еще к жизни. Не говори так же, что тебе умереть позволено: ибо столько ж можно сказать о том, сколько тебе позволено не быть человеком, сколько позволено тебе восставать против Творца бытия твоего, и изменять своему назначению. Но прибавляя, что смерть твоя не делает никому зла, помнишь ли ты, что то смел сказать своему другу?

Твоя смерть никому зла не делает? Я разумею! умереть на наш счет для тебя не важно; ты ставишь за ничто наши сожаления. Я не говорю тебе больше о правах дружества, презренных тобою: но нет ли еще трудах дороже, кои тебя обязывают к сохранению жизни? Ежели есть на свете особа, которая тебя столько любит, что не захочет пережить тебя, и которой только не достает твоего благополучия, чтоб быть счастливою, то думаешь ли ты, что ей ничем не должен? Исполнение вредных твоих предприятий, не возмутит ли спокойствия души, с толиким трудом возвращенной к первой своей невинности? Не уже ли не страшиться ты ни мало растворить опять в сем сердце весьма нежном, раны худо затворенные? Ты не страшишься ни мало, что твоя гибель повлечет за собой другую еще жесточайшую, отняв у света и добродетель и достойнейшее ее украшение? А ежели она тебя и переживет, ты не страшишься возбудить угрызение в груди ее, тягостнее к снесению самой жизни; неблагодарной друг, любовник без нежности, всегда ли ты будешь занят самим собою? или ни о чем кроме мук своих ты никогда не станешь думать? Разве ты уже вовсе нечувствителен к благополучию того, что было тебе любезно? и не умеешь больше жить для той, которая хотела умереть с тобою?

Ты говоришь о должностях судья и отца семейства; и потому что они на тебя не возложены, почитаешь себя от всего свободным. А обществу, которому ты обязан своим сохранением, твоими талантами, твоим просвещением, отечеству, которому ты принадлежишь, несчастным, которые в тебе имеют нужду, разве ты ничем не должен? О точное исчисление, какое ты делаешь! Между должностями, тобой исчисленными, ты позабыл только должности человека и гражданина. Где же сей добродетельной сын отечества, который отказался продать кровь свою чужому Государю, для того, что он не должен проливать ее как за свою только страну, и которой теперь хочет излить оную в отчаянии в противность всех законов!? Законы, законы, молодой человек! Презирает ли их мудрый? Сократ невинный, из почтения к ним, не хотел выйти из темницы. Ты не колеблешься ни мало нарушать их, чтоб несправедливо выпили из света, и еще спрашиваешь: какое зло я делаю?

Ты хочешь уполномочить себя примерами. Ты смеешь мне приводить Римлян! Ты, Римлян! Тебе весьма прилично произносить сии знаменитые имена! Скажи мне, отчаянным ли любовником Брут умер? И Катон за любовницу ли растерзал свои внутренности? Малой и слабой человек, сколько разности между Катоном и тобою? Покажи мне общую меру сей души высокой и твоей. Безрассудный, ах, замолчи! Я боюсь осквернить его имя защищением. При сем святом и августейшем имени, всякой друг добродетели должен преклонить к земле чело свое, и чтить в молчании память величайшего из смертных.

Как худо выбраны твои примеры, и как низко судишь ты о Римлянах, когда воображаешь, что они думали иметь право отнимать у себя жизнь, коль скоро она была им в тягость! Рассмотри счастливые времена республики, найдешь ли ты там единого добродетельного гражданина, избавившего себя таким образом от бремени своих должностей, даже после жесточайших несчастий? Регул возвращаясь в Карфаген, предварил ли смертью мучения, кои там его ожидали? Чего бы не дал Постумий, чтоб сие средство было ему позволено на распутьях Кодинских? Какая сила мужества, удивившая самый Сенат в Консуле Барроне, когда он мог пережить свое разбитие? По какой причине допускали себя добровольно предаваться неприятелям толико полководцев, которым бесславие было столь несносно, и которым умереть стоило так мало? Для того, что они обязаны отечеству своею кровью, жизнью и последним дыханием, и что ни стыд, ни бедствия не могли отвратить их от сей священной должности. Но когда законы были уничтожены, и область стала корыстью притеснителей, граждане возвратили естественную сбою вольность и свои права над собою. Когда Рим перестал быть Римом, тогда и Римляне уже освобождались от жизни; они исполнили свои должности на земли: они не имели больше отечества, ишаке располагали собою с вольностью, когда уже не могли возвратишь оной своему отечеству. Посвящая жизнь свою на услуги умирающему Риму, и сражаясь за его законы, они умерли столь же добродетельны и велики, каковы были в жизни, и смерть их была еще дань славе Римского имени, дабы, наконец, не увидели ни в ком зрелища недостойного прямых граждан, раболепствующих хищнику.

Но ты, что ты такое? Что ты сделал? Можешь ли ты извинишь себя неизвестностью твоего состояния? Низость твоя освобождает ли тебя от твоих должностей? И для того, что не имеешь ни голосу, ни звания в своем отечестве, меньше ли ты подвластен его законам? Пристойно ли тебе говорить о смерти в то время, когда ты обязан употреблением жизни себе подобным? Познай, что такая смерть, о которой ты мыслишь, есть постыдная и хищническая, и что сие будет татьба у человеческого рода. Прежде оставления его, возврати ему то, что он для тебя сделал. «Но меня ничто не удерживает! Я бесполезен в свете». Философ суточный? не известно ли тебе, что ты не можешь сделать ни одного шага на земли, чтоб не найти какой-нибудь должности к исполнению, и что всякой человек полезен человечеству, потому единому, что он пребывает?

Послушай меня, молодой безумец; ты мне дорог, я жалею о твоих заблуждениях. Если осталось в глубине сердца твоего малейшее чувство добродетели, приди, чтоб я научил тебя любить жизнь. Всякой раз, когда ты почувствуешь искушение ее оставить, скажи сам в себе: «Пусть я сделаю еще доброе дело прежде смерти»; потом поди ищи какому-нибудь бедному помочь, какого-нибудь утесненного защитишь, какого-нибудь страждущего утешить. Приближай ко мне несчастных, которых доступ ко мне приводит в робость; не бойся во зло употребить ни моего кошелька, ни моей доверенности: бери, расточай мои имения, делай меня богатым. Если сие рассуждение удержит тебя ныне, то оно удержит тебя еще завтра, послезавтра, и во всю жизнь твою. Если же оно тебя не остановит, умри, ты ничто более как злодей.