Сексуальная жизнь Катрин М. (сборник романов) (ЛП) - Элли Роберт - Страница 132

Ее хриплый голос сошел на нет — она заметила, что кинооператор, по знаку Тома, обходит ее по кругу.

— А если приходил оборванец, — продолжала она, — поглядели бы вы тогда на собаку! Вот уж был всем псам пес! Полковник натаскал его чуять арабов по запаху.

— Олимпия у нас — свод домашних добродетелей, — сообщила Жанна другим участникам группы. — Верна, преданна… и расистка.

Старуха повела их в дом.

На потертых плитах прихожей беспорядочно теснились горшки с растениями и цветами. На приставном столике из ротанга стояла медная лампа с высоким стеклом зеленого бутылочного цвета. Над лампой висел писанный маслом портрет полковника, отца Жанны, в полной форме — явно кисти художника-любителя. Форма ладно сидела на полковнике, сапоги сияли, нафабренные усы топорщились.

Жанна провела группу мимо портрета в соседнюю комнату: голый натертый пол, стены затянуты тканью с четкими геометрическими узорами. Образцы примитивного оружия, аккуратно закрепленные на стене над полкой с фотографиями (масса экзотики на пожелтевших, загнувшихся по краям снимках), на мгновение заставили группу во главе с режиссером позабыть обо всем.

Жанна обвела все это исполненным гордости взглядом. Затем взяла с полки фотографию в рамке и подняла, чтобы все видели: три ряда учениц начальной школы с кислым видом уставились в объектив под бдительным взглядом решительной дамы в походных ботинках.

— Вот это я, — показала Жанна, — справа от учительницы, мадемуазель Соваж. Она была очень религиозной, такой строгой…

— Слишком доброй она была, — вклинилась Олимпия. — Избаловала тебя.

Том хлопнул кинооператора по плечу; тот развернулся и наставил камеру на старуху, однако она спряталась за спины других.

Жанна показала на другую девчонку:

— А это Кристина, моя лучшая подруга. Она вышла за аптекаря, у нее двое детей. У нас здесь как в деревне — все всех знают…

— Я так не могла б жить в Париже. Здесь хоть все соседи знакомые…

Кинооператор опять развернулся, пытаясь поймать в объектив новую жертву. Олимпия, раздвинув жалюзи, отступила в соседнюю комнату.

— Мы тут отрезаны от жизни, — продолжала Жанна. — Грустно оглядываться на прошлое.

Они прошли в ее бывшую детскую. На подоконниках были рассажены потершиеся по швам плюшевые игрушки Жанны; маленькие деревянные копии предметов взрослого обихода — тачка, кресло, скамеечка под ноги, — все в царапинах, стояли вдоль стен. У всех книжек выцвели переплеты.

— Почему же грустно? — спросил ее Том. — Напротив, чудесно.

Жанна всплеснула руками и молча отвернулась.

— Это же ты! — воскликнул он. — Твое детство — все это мне нужно!

Том в поисках вдохновения поднял глаза к потолку, одновременно дав знак кинооператору снимать Жанну.

— Эти тетради — детство твоего ума. Поразительно. Современную женщину немного побаиваются…

Он замолчал и начал мысленно прикидывать сценарий; Жанна, пританцовывая, выпорхнула из комнаты, по пятам за ней проследовал оператор.

— …но если показать повседневную жизнь какой-нибудь умной женщины, чуть выше среднего уровня, но не слишком…

Воодушевленный этой мыслью, Том огляделся и, казалось, впервые заметил державшихся в тени участников съемочной группы.

— А вы что тут делаете? — воскликнул он. — Что это за зомби здесь крутятся?

Он выгнал их на улицу и распахнул дверь в комнату, обставленную удобной низкой мебелью.

— Я открываю дверь! — крикнул он, кивнув Жанне. — Я открываю все двери!

— Куда ты собрался? — спросила она, пытаясь изобразить такое же воодушевление.

— У меня идея. Обратный ход! Понятно? Как задний ход у автомобиля.

Он взял ее руки в свои.

— Закрой глаза, — приказал он. — В прошлое, не останавливайся, вернись в свое детство.

— Вижу папу, — произнесла она, подыгрывая Тому, — в форме, при полном параде…

— Ничего не бойся. Преодолевай помехи.

— Папа в Алжире…

— Тебе пятнадцать, — наседал он, — четырнадцать, тринадцать, двенадцать, одиннадцать, десять, девять…

— Вижу улицу, которую в восемь лет любила больше всех…

Жанна открыла глаза, взяла со стола толстую книжку в переплете и начала читать вслух:

— Домашнее задание по французскому. Тема: деревня. Раскрытие темы: деревня — это земля коров. Корова вся покрыта кожей. У нее четыре стороны — перед, зад, верх и низ…

— Прелестно!

Жанна взяла в руки словарь и принялась листать.

— Я набиралась знаний по «Ларуссу»

[10]

, — сказала она, — переписывала из него статьи. — И она зачитала громким голосом, как в театре: — «Менструация, существительное жен. рода, физиологическая функция, заключающаяся в истечении… Пенис, существительное муж. рода, орган совокупления, размеры колеблются от пяти до сорока сантиметров…»

— Весьма познавательно, — заметил он и, повернувшись к окну, дал знак съемочной группе вернуться в дом.

Жанна сняла с полки фотографию отца и стала рассматривать многочисленные награды у него на груди, золотые эполеты на мундире, который помнила очень отчетливо, и то, как он застыл по стойке «смирно», слегка согнув пальцы опущенных вдоль тела рук. Она ни разу не видела его без мундира. Он был с ней неизменно мягок, и все же что-то удерживало ее от того, чтобы взять и просто забраться к нему на колени, обнять, прижаться. Ее мать обожала полковника, и Жанна частенько улавливала с ее стороны то, что даже тогда казалось ей ревностью. Жанна даже хотела стать военным, чтобы походить на полковника, носить оружие и вести себя с его великолепной самоуверенностью. Ей так польстило, когда он предложил обучить ее стрельбе из своего служебного пистолета, что она, преодолев ужас перед грохотом выстрела и вероятностью смерти, которую он несет, научилась стрелять немногим хуже отца. В ее глазах полковник был стариком, но стариком непобедимым, и когда тот умер, ей представилось, что весь мир лишился защиты.

— А это кто? — спросил Том, поднимая карандашный рисунок с изображением мальчика перед фортепиано.

Жанна улыбнулась.

— Моя первая любовь, — ответила она. — Кузен Поль.

Оператор протиснулся между ними, наставив камеру на рисунок. В дверях застыла Олимпия в тяжеловесном молчании.

— Почему у него глаза закрыты? — поинтересовалась помощница режиссера.

— Он играл на фортепиано, и играл потрясающе. Помню, как он сидел перед инструментом, пробегая по клавишам тонкими пальцами. Он упражнялся часами.

Она и вправду помнила темные глаза и нездоровый, лихорадочный взгляд своего двоюродного братца. Пока их родители распивали чаи в гостиной, любуясь цветущими гиацинтами и боярышником, вспоминая поездки по Африке, они с Полем незаметно ускользали…

Жанна открыла окно и показала на задний дворик.

— Вон те два дерева, каштан и платан, — сказала она, — под ними мы любили сидеть, каждый под своим, и смотреть друг на друга. Кузен казался мне просто святым.

Она взяла Тома за руку и повела во двор.

— Правда красивые? — спросила она, показав на участок, заросший кустарником и сорной травой. Но Жанна этого не замечала: погрузившись в сладостные воспоминания о том, что минуло, она смотрела вверх, а не на окружавшее их запустение. — Правда красивые? — переспросила она, словно Том не увидел бы без ее подсказки. — Мне эти деревья тогда казались самыми настоящими джунглями.

Как легко было показывать Тому прошлое в розовом свете! Его восторги и разочарования потакали склонности Жанны пофантазировать, однако пора ей было остановиться. Действительность громоздилась вокруг, как грозовые тучи, возникла опасность, как бы куда менее приятные из ее детских воспоминаний не выплыли на свет Божий.

Олимпия, тяжело ступая, шла следом, выставив перед собой наподобие иконы фотографию полковника.

— Полковник был великий человек! — взывала она к каждому, кто был готов ее слушать, одновременно пытаясь обратить внимание кинооператора на самое важное, с ее точки зрения, достоинство виллы. — Меня от него даже брал испуг, — призналась она.