У истоков Броукри (СИ) - Дьюал Эшли - Страница 44

- Договорились.

Я осматриваю белоснежное, приталенное платье подруги и растягиваю губы. Она не представляет, как прелестно выглядит. Будто лебедь, склонивший голову от грусти. У нее худые плечи, тонкие кости торчат из-под ткани, но она не выглядит неуклюже. Скорее она выглядит хрупкой. Я боюсь к ней прикоснуться, просто киваю, прощаясь, а затем остаюсь одна. Вскидываю подбородок.

На самом деле, как бы легкомысленно не выглядело мое непослушание, я ничуть не боюсь расплаты. Мне все равно. Я прекрасно понимаю, что встречу неодобрение, что все взглянут на меня, нахмурив брови, но мне наплевать. Я впервые точно знаю, что поступаю верно. И я не бунтую, я высказываю свое мнение; показываю свою позицию. Люди вправе не одобрить ее, но они не смогут меня переубедить.

Я открываю двери зала и переступаю через порог. Мое платье недлинное, непышное. Но оно плавает, вьется на ветру и скользит по воздуху, будто невесомое, не переливаясь в тусклом свете и не отражая ярких нот. Оно черное, как мои мысли.

Спускаюсь по ступеням, и десятки глаз обращают на меня внимание. Иду медленно и осторожно, гордо выпрямив спину, вздернув подбородок. Низ платья сделан из перьев, а верх – с кружевной спиной. Почему-то мне не страшно видеть неодобрение в глазах тех, у кого костюмы белее снега. Меня задевает предубеждение и гнев в глазах тех, чья одежда, как и моя, чернее ночи. Что их насторожило? Неужели так сложно поверить в то, что я на их стороне; что я хочу помочь?

Люди расступаются передо мной, будто я носитель опасного вируса. Их взгляды так и норовят проникнуть сквозь меня, испепелить меня изнутри. Музыка становится тише. Я дышу еще громче. Чувствую, как где-то в горле бьется сердце.

- Что это?

Замираю. Набираю в грудь воздуха и оборачиваюсь.

- Это платье, Конрад.

Парень глядит на меня, стараясь унять злость, но вид у него оторопелый. Он нервно мнет в пальцах низ белоснежного пиджака, нервно кривит губы, нервно подходит ко мне.

- Оно черное.

- Я знаю.

- Зачем? – Его карие глаза становятся огромными. В них застывает вопрос, ответ на который сам парень не хочет услышать. – Что ты делаешь, принцесса.

- Я пришла на танцы.

Тишина. Люди смотрят на нас, Конрад смотрит на меня, а я не смотрю ни на кого. Я слышу начало какой-то красивой музыки. Фортепиано в миноре подчеркивает настроение, томящееся в моей груди, и я почему-то горько улыбаюсь. Поднимаю глаза на парня. Тяну к нему руку, будто спрашиваю: потанцуем? Но Конрад не спешит с ответом. Он смотрит в мои глаза и испепеляет их диким разочарованием, на которое способны лишь некоторые люди, утратившие веру во все, что может ее иметь. И я вдруг понимаю, что он не возьмет меня за руку. Он не примет меня такой.

Бофорт молниеносно становится тем же человеком, что испепелял меня ненавистью, и я больше не вижу в его взгляде прежней пылкости или же волнения. Парень выдыхает и уходит, не одарив меня объяснением.

В зале становится душно. Я оглядываюсь. Теперь на меня смотрят не удивленно и не ошарашено. Это презрение. Я – предатель. У людей такие перекошенные от злости лица. И им не хватает лишь заорать во все горло об омерзении, растущем в груди параллельно с разочарованием. Но они молчат. Они просто смотрят на меня, как на экспонат в музее, а я оглядываюсь вокруг и не вижу ни одного родного лица. Все чужие, колючие. Я пришла на пир, где наслаждаются моим унижением. Но я ведь сама этого хотела. Сама рвалась в бой, вот и получила то, что должна была. Я идиотка.

Мне страшно и не по себе. Круг становится все шире, люди отдаляются все дальше, и их взгляды убивают меня, мечут молнии. Мои плечи поникают, я чувствую себя глупо и потерянно, а затем вдруг рядом становится тепло. В оцепенении я оборачиваюсь.

Синие глаза Эриха Ривера прожигают во мне огромную, зияющую дыру, размером с те различия, что существуют между нами. Но потом неожиданно что-то меняется. Я гляжу на него, молчу, но так и рвусь спросить: что ты творишь? Они ведь видят тебя, видят, как ты смотришь на меня, как я смотрю на тебя! Но он не отходит. Парень протягивает вперед руку, а я невольно хватаюсь за нее и судорожно выдыхаю, прикрыв глаза. Он притягивает меня к себе. Кладет ладонь мне на талию, чуть ниже лопаток, и сглатывает. Я слышу, как неровно он дышит, и крепче пальцами сжимаю его плечо. А затем мы начинаем танцевать.

Сначала очень медленно. Шаг вперед и шаг в сторону. Робко и неуверенно, будто бы мы и не танцевали прежде. Теперь немного быстрее. Я не смотрю парню в глаза, упрямо и немного испуганно испепеляю пол, сверкающий от тусклых ламп. Мы движемся, музыка уносит нас в другое время, исчезают знакомые лица, сливаются в сплошное пятно взгляды и сверкающие там молнии. И звук становится шумной и изнывающей от тоски мелодией, в которой нет места просветлению, но в которой так же темно, как и в наших сердцах. Мы непроизвольно становимся друг к другу ближе, и вот я уже почти прикасаюсь лицом к его груди, а он обхватывает ладонью мою талию так, что его длинные пальцы касаются моих бедер. Мое дыхание сбивается, внутри вспыхивают искры, и я невольно поднимаю взгляд и оказываюсь в плену взволнованных, синих глаз, излучающий тепло и растерянность. Да, Эрих, смотрит на меня, а я смотрю на него. Не дышу, и он не дышит. Голова кружится, но мы стоим. Мы больше не танцуем. А колени предательски подгибаются, будто бы на мои плечи свалилась тяжесть всего мира. Наверно, так и есть, потому что, глядя в глаза Эриха, я хочу погибнуть, но не ощущать этой странной боли, желания и страха. Но я не погибаю. К огромному удивлению, парадокс, который свел нас друг с другом, еще и оживил меня, а чувства, вызывающие у людей ужас, дали мне крылья, будто бы нет в жизни ничего более правильного, чем умирать под взглядом Эриха Ривера.

Мэлот возникает рядом неожиданно. Он хватает меня за руку и тянет на себя, будто я не могу воспротивиться. Эрих рвется вперед, но его также останавливают крепкие руки Рушь Дамекес. Она шипит ему что-то на ухо, а я плетусь за братом, зажмурившись крепко и сильно, будто не хочу больше видеть. Но затем вдруг мною овладевает злость. Я грубо и резко выдергиваю кисть из цепких пальцев брата и замираю, впялив в него решительный взгляд. Мы оказываемся в пустом коридоре, и мой возглас эхом разносится по воздуху.

- Хватит!

Мэлот оборачивается. Непонимающе встряхивает головой и переспрашивает:

- Что?

- Я сказала, прекрати. Ты не имеешь права так поступать. Я ведь…

Брат наступает на меня. С каждым его шагом я пошатываюсь назад, и в итоге меня впечатывает в стену, будто бы энергетической волной. Растерянно смотрю в глаза Мэлота.

- Ты спятила? – громыхает он, и его крик врезается в мое тело, будто клинок. – Что у тебя на уме? Какого черта?

- Я не понимаю.

- Точно, ты не понимаешь. Не понимаешь, как подставила отца. Не понимаешь, как подставила меня, нас, подорвала все, что у нас было. О чем ты вообще думала? Почему ты на него смотрела, а он…, Адора, он ведь тоже на тебя смотрел. И это платье. Черное? Ты можешь прямо сейчас собирать свои вещи и проваливать из дома. Я скажу отцу. Никто не будет против. Я уверен.

Его слова бьют по мне, будто пощечины. Он собирается уходить, а я восклицаю:

- Да, разболтай все папочке. Давай, ты только это и умеешь делать.

- Ты сама виновата.

- Да. Виновата.

- Что на тебя нашло? – Мэлот говорит тихо, но так хрипло, будто сорвал голос. В его глазах горит пламя, непонимание и гнев. – Зачем, Адора? Я никогда не мог тебя понять, а ты и не объясняла. Живешь в своем мире, со своими проблемами. Хотя бы раз попыталась подумать, прежде чем прыгать с утеса. На этот раз ты перешла границы.

- Ты даже не представляешь, как ошибаешься, - рычу я, глядя в родные глаза брата, и зло сжимаю в кулаки руки, - даже не представляешь, что границы давным-давно стерты, а мы и не замечали этого. Мы слепые, Мэлот.

- О чем ты?

- О нас. Сколько раз отец бил тебя потому, что ты разочаровывал его? А сколько раз у него возникало желание похвалить тебя? Подумай, просто подумай. Мы стали врагами, но почему? Мэлот, ведь я никогда не хотела бороться с тобой. Ты был мне нужен, но тебя никогда со мной не было.