Род Волка - Щепетов Сергей - Страница 74

– Ты это перестань вспоминать! – приказал Семен и добавил неожиданно для себя самого: – Считай, что у тебя есть мужчина. А уж надолго или нет – зависит от тебя самой, а не от того, какой ты родилась. Ну и, разумеется, от того, как скоро меня убьют.

Он немедленно решил, что, пожалуй, перебрал с «черным» юмором, но ожидаемой реакции не последовало. Наоборот, Ветка вскинулась, глаза ее заблестели:

– Нет, Семхон, нет! Тебя убьют не скоро! Может быть, и меня уже не будет, а ты все еще будешь жить!

– Однако… – озадачился Семен. – Тебе откуда это известно?

– Ну-у… сама не знаю… Но я всегда угадываю, кто погибнет в ближайшее время. И когда совсем маленькая была… Как-то раз мамин мужчина побил ее, а трахать не стал. Я спросила ее, почему он так сделал, ведь он скоро умрет – послезавтра, наверное. Тогда мама побила меня. А воина и правда через день убили хьюгги. Потом и мама, и все женщины сказали, чтобы я молчала и никогда никому не говорила об этом. Иначе мужчины решат, что это я накликаю на них беду. Я не говорю…

– А ты действительно не ошибаешься?

– Если через два-три дня, то не ошибаюсь.

– И ты знала, кто сегодня должен погибнуть?

– Нет, Семхон, нет! Я только чувствую, что вот он и он – скоро. И все, а когда именно – я не знаю…

– Так ведь и это немало… А кто… умрет в ближайшее время? Мне ты можешь сказать – я никому не передам и плохо о тебе не подумаю.

– Н-никто, наверное. Может быть, Алтикуна, но у нее давно гниет нога, она и сейчас не очень живая…

– Ладно, хватит на сегодня о смерти. – Он посмотрел на звездное небо. – Впрочем, кажется, уже наступило завтра. Надо искупаться и ложиться спать. Вот скажи мне, Веточка… Здешние женщины, они как… Каждый год моются?

– Ну что ты, Семхон, – улыбнулась девушка, – почти каждый месяц, если не беременные.

– М-да-а… Не повезло тебе, девочка: ты связалась с гнусным извращенцем. Если хочешь быть со мной, тебе придется мыться каждый день. По крайней мере, пока тепло.

– Хи-хи, а зачем это? Я, правда, все равно каждый день купаюсь, даже когда холодно, – мне нравится, но тебе-то это зачем? Разве для мужчины это имеет значение?

– Видишь ли… – замялся Семен, – в моей первой жизни, среди другого народа, я привык к тому, что молодые красивые женщины моются каждый день или даже утром и вечером. Это такой обычай, традиция. Я привык к этому и не хочу отвыкать.

– Хи-хи, а сам ты зачем каждый день купаешься? Я часто хожу смотреть: у тебя такое смешное тело – волос совсем нигде нет, только на груди немного и под животом, хи-хи! А почему ты в воде не тонешь? Заклинание знаешь, да?

– Ну, можешь считать это заклинанием, только оно не в словах, а в особых движениях руками и ногами. Ладно, пойду окунусь перед сном.

– А… я… Можно я с тобой, Семхон?

Собственно говоря, особо идти никуда было и не нужно: жилище Семен оборудовал метрах в восьми от воды.

…плескались в теплой воде, брызгались и смеялись. Семен нырял, хватал под водой Ветку за ноги, а она визжала…

А потом они сидели на песке и сохли в лучах ущербной луны и звезд. Журчала вода, стрекотали какие-то насекомые, в степи за лагерем перегавкивались собаки.

– Спой немножко, Семхон, – попросила Ветка. – Я хочу тан-це-вать – ну, как там, в пещере. Можно?

– Нет, – поднял лицо к луне Семен. – Сейчас не поется. Давай я тебе на зубе сыграю.

– На зубе?!

– Ага! Слушай!

И он заиграл старую и жутко популярную в семидесятых годах пьеску «Воздушная кукуруза». В оригинале она исполняется соло на ксилофоне, а Семен играл на собственном верхнем переднем зубе ногтем среднего пальца. Эту «забавку» он придумал еще в детстве: щелкнешь ногтем по зубу, а рот выполняет роль резонатора. Чуть-чуть подрабатывая губами, языком и нижней челюстью, можно менять объем этого резонатора и, соответственно, изменять высоту звука в пределах октавы, а то и больше. При определенном навыке можно брать даже «аккорды» – плотные серии щелчков четырьмя пальцами подряд. Звук получается довольно чистый, но негромкий. Впрочем, в тишине этого достаточно…

Ветка уловила ритм и пластику «Воздушной кукурузы» почти мгновенно и начала хихикать и «выделываться» на песке перед единственным зрителем. Шелестел листвой ночной ветер в зарослях на том берегу, журчала вода в соседней протоке, костер за спиной догорал, а Семен гнал и гнал повторы основной темы – то быстро, беззаботно и весело, то медленно и почти трагично. Сухая Ветка танцевала на песке, безошибочным инстинктом угадывая нужные движения. Наверное, родись она тысяч на десять – пятнадцать лет позже, то из нее получилась бы если и не балерина, то замечательная танцовщица. А «Кукуруза», она ведь такая: раз начав, остановиться трудно…

Наконец он взял пару финальных «аккордов» и умолк.

– Ой, как здорово, Семхон! – повалилась на песок счастливая Ветка. – Ты научишь меня?

– Научу. Слух и чувство ритма у тебя, кажется, есть, а все остальное не сложно. Но – потом. Скажи, у тебя… уже был мужчина? Хоть раз?

– А ты… Ты не прогонишь меня, Семхон? Только не смейся, ладно?

– Ну!

– Не было… А правда, что первый раз больно?

Семен все-таки рассмеялся:

– Не знаю, я же не женщина! Но можешь повторять заклинание от боли. Ты же помнишь его?

– Да ну тебя! Тебе бы только хихикать и насмехаться! Это не может быть больно! Не может… Потому что… Потому что я очень хочу! Вот!

– Ладно, не бойся, – примирительно сказал Семен, укладываясь на спину. – Ты все сделаешь сама. Давай пристраивайся сверху! Да не так, глупенькая, лицом ко мне…

А потом они лежали, обнявшись, и грели друг друга. Надо было встать и дойти до шалаша, но сил не было, да и желания тоже…

Тем не менее утром Семен обнаружил себя в шалаше на своей подстилке. Вставать не хотелось: он лежал, смотрел вверх на переплетение ремней и думал, что утро иногда бывает-таки добрым.

Если бы не требования мочевого пузыря, он, наверное, так и лежал бы… Но пришлось встать. В «кастрюле» что-то аппетитно булькало. Ветка сидела у костра и широко распахнутыми сияющими глазами смотрела, как из шалаша выбирается на четвереньках ее мужчина, как он встает и потягивается, подставляя еще не жаркому солнцу свое худое и почти безволосое тело.

– Здорово, красавица! – приветствовал ее Семен. – Что плохого в жизни?

– Ничего, что ты! Хи-хи, ты такой смешной, Семхон! Совсем лысый, хи-хи!

– Ну, ты это… Не того! – изобразил обиду Семен. – Вот пройду посвящение, получу свое Имя и стану волосатым, как Черный Бизон!

– Нет! Не надо! Мне так больше нравится…

– Это еще что такое?! Эмансипация?! Отставить! Мало ли что тебе нравится! Мужчина должен быть свиреп, вонюч, волосат!

– Не-ет, – вновь хихикнула девушка, – ты и так достаточно свирепый, а вонючим и волосатым быть, наверное, не обязательно. Ты же сказал, что мне не нужно становиться толстой, потому что тебе так нравится, а сам…

– Прекратить! Ишь чего удумала: каменный век на дворе, а она равноправия требует! Не бывать этому! Ясно?

– Ясно, хи-хи! А что же ты тогда стоишь? Ты же писать хочешь – так иди!

– Да, действительно, – спохватился Семен, – я и забыл совсем. Вечно ты меня отвлекаешь своими разговорами!

По дороге к кустам он размышлял о том, какая все-таки удачная была мысль поставить «вигвам» на отшибе – у самого берега, выше по течению от основной стоянки. Возвращаясь назад, он напевал старинную песню Высоцкого «А ну отдай мой каменный топор и шкур моих набедренных не тронь…».

– Кстати, – сказал он, подходя к костру, – а куда ты дела мою одежду? Я что, так и буду жить голым?

– Живи! – разрешила Ветка. – Сейчас тепло, а ты… красивый!

– Да, – немного смущенно согласился Семен, – я, конечно, изрядный красавец, но неудобно как-то – вон в лагере люди ходят…

– Ну и пусть ходят! Я твою рубаху зашиваю, а ты поешь пока.

Семен совершил утреннее омовение в речке, навернул изрядную порцию мяса с бульоном и задумался, разглядывая свою новоприобретенную подругу. Спустя некоторое время он сказал: