Великий князь - Кулаков Алексей Иванович - Страница 18

«Так, Иван сын Сергиев, пятнадцать лет от роду, бывший закуп[37] бояр Горбовых… ставший обельным холопом[38] после женитьбы на робе[39] год назад. Это что же, в четырнадцать лет женилка зачесалась? Видать, сильное чувство было, раз сам в полную кабалу пошел. А боярин молодец – вначале нашел, а потом и намертво привязал ценного специалиста».

Правда, в связи с тем, что Иван не успел постигнуть все тонкости родового ремесла, он все же уступал в квалификации покойным отцу и деду. Но все равно смотрелся очень даже прилично, иначе кто бы ему доверил лечение домашней скотины и боевых жеребцов? Которые признают только хозяев и всегда рады приласкать чужака копытом или оценить на вкус.

«С другой стороны, а куда ему было податься? Имущество сгорело вместе с избой, других родственников не осталось… М-да. Ладно, что там с его сестрой?»

Сестра молодого коновала по имени Аглая тоже оказалась ценным приобретением для боярина Горбова, потому что к своим одиннадцати годкам показала очень даже неплохие задатки лекарки и будущей красавицы. С некоторым опозданием сообразив о возможной двойной выгоде (такая девка и в баньке пригодится, и после боя – раны целить), тульский помещик тут же огляделся по сторонам в поисках подходящей наставницы. А после, по зрелому размышлению, и вовсе попытался пристроить девочку служанкой в недавно открытую в Туле Лекарскую избу. А что, и умений да знаний полезных нахватается, и у попов к такому учению никаких претензий не будет!.. Ну, положим, пристроить Аглаю у него вышло… А вот то, что лекарка Дивеева ссудит закупную холопку серебром, а та при свидетелях вернет свой долг благодетелю-боярину – было довольно неожиданно. И, наверное, обидно, поэтому на предложение продать травнице обельного холопа Иванца сына Сергия (разумеется, вместе с его женой) мужчина ответил хоть и сдержанно, но крайне нецензурно.

– Димитрий Иванович!..

Восемнадцатилетний княжич Горбатый-Шуйский коротко поклонился, одновременно скашивая глаза на удобный стул, но без разрешения сесть и не подумал.

– Ты, никак, губы красить начал?

– Я?..

Отправив любвеобильного Петра полюбоваться на себя в зеркало, царственный подросток со скрытой усмешкой наблюдал, как тот рукавом начал стирать мазок виноградной помады. Ох уж эти тверские модницы…

– И ведь никто даже полсловечка не сказал. Аспиды! Уж я им!..

– Довольно. Читай.

Согнув и сложив письмо так, чтобы на виду осталась лишь нижняя часть, царевич протянул его ближнику. А затем, дождавшись, пока тот одолеет невеликий текст, бросил на стол маленькую калиту, тихонечко звякнувшую новенькими копийками, и положил рядом с ней невзрачное янтарное кольцо.

– Найди этого Иванца. Выкупи. Привези ко мне.

Ох как полыхнул эмоциями потомок удельных суздальских князей! Для начала сильным раздражением и даже гневом – как так, его, наследника знатнейшего рода, посылают за каким-то там ничтожным холопом!.. Затем пришла досада с изрядной толикой обреченности. Первое – потому что по канонам родовой чести ему полагалось всеми силами откреститься от предложенного «счастья». А второе… Отказаться-то можно, вот только как это воспримет Димитрий Иванович? И так-то до дел своих допускает редко, чуть ли не награждая поручениями тех, кому по-настоящему благоволит и доверяет. Проявишь норов, а ну как из ближней свиты изгонит? Или того хуже, просто перестанет замечать?..

Впрочем, на смену досаде и обреченности довольно быстро пришла радость, когда молодой княжич наконец-то сообразил, что следующие две-три седмицы (а то и поболее) он будет сам себе хозяин и голова. Ни тебе завистливых и внимательных глаз других свитских, ни дядьки-пестуна, даже служилых людишек подле него и то самую малость будет. Свободен аки ветер! С этой позиции поручение выглядело совсем иначе. Хотя даже так сомнения и тлеющее недовольство никуда не ушли, всего лишь до времени утихнув.

– Все исполню, Димитрий Иванович.

– Перед отъездом зайди – возьмешь грамотку для Дивеевой.

Вот тут никакого недовольства не было – общаться с красивыми девицами восемнадцатилетний ловелас был готов где угодно и когда угодно.

– Ступай.

Проводив ближника нечитаемым взглядом, Дмитрий легонько вздохнул и покачал головой.

«Дело вроде простое, но отчего же мне кажется, что он и такое может запороть?»

К сожалению, из всех кандидатов на общение с тульским помещиком княжич Петр подходил больше всех. Такому родовитому просителю и отказать-то толком не получится, а уж обматерить… После такого подвига только в вольные казаки и уходить, причем всем семейством.

«Ладно, будем надеяться что Горбатый-Шуйский и Горбов все же найдут общий язык. Все же они, хе-хе, некоторым образом тезки».

Пододвинув к себе высокую горку челобитных, царевич взял в руки первую орленую бумагу, но вчитаться в ее содержимое не успел.

– Господин мой.

На стол легло колечко светлого янтаря.

– Купец гостиной сотни Акинфий слезно просится до тебя.

«Никак у купчины кто-то умирать наладился? Эх, не видать мне сегодня свежего воздуха…»

Бах!

От вздымающейся в небо перепелки брызнули в разные стороны перья и кровь, после чего она камнем полетела к земле.

– Хм!..

Горделиво подбоченившись, княжич Семен Курбский украдкой покосился по сторонам – все ли видели, все ли оценили?

Бух!

Еще одну птицу постигла скоропостижная смерть, на сей раз от твердой руки Ивана Захарьина.

– Давай!

Понятливый сокольничий выпустил из корзины сразу пятерку перепелок – прямо под частые выстрелы родовитых недорослей. Треск и грохот короткой канонады лишь придал лесным птицам дополнительных сил. И удачи – судя по тому, что трое пернатых благополучно выжили и обрели волю.

– Ха, косорукие!

– Сам такой…

– Кто в крайнюю справа после меня поцелил?!

– Мой выстрел своим выдать хочешь?..

– Ты это… на чужой каравай роток не разевай!!!

Честно говоря, пернатый «каравай» выглядел неважнецки, разорванный чуть ли не на три части попаданием рубленого куска свинца. Но уступить его ровеснику-сопернику? Да никогда!

Буфф! Буфф!

Резко замолчав, задиристые свитские внимательно пронаблюдали, как в сотне шагов от них медленно и даже как-то величаво упала прежде воткнутая в землю жердина с распяленным на ней рваным тягиляем, плотно набитым прошлогодней соломой и старыми тряпками.

Буфф!

Еще у одного чучела, кое-как изображающего степняка на коне, отлетел в сторону небольшой щит, а Василий Скопин-Шуйский, малость припоздавший со своим выстрелом, белозубо улыбнулся и с явным удовольствием погладил простецкого вида пищаль, выделанную для государя-наследника в царских мастерских Александровской слободы. Без каких-либо узоров, украшений и с прикладом необычного вида. Да что там приклад – стенки у ствола были такие тонкие, что и стрелять-то страшно: а ну как металл разорвет? То ли дело привычные самопалы: ложи всячески изукрашены, стволы из железа кованого, толстостенного, да и калибр вполне хорош – мало у кого внутрь дула большой палец не пролазит. Тяжеловаты, правда, просто так с рук не стрельнешь… Зато надежные! Особенно те, что с фитильным замком, у которого, как известно, и ломаться-то особо нечему.

Буфф!

– Смазал.

Тарх Адашев досадливо покривился:

– Все привыкнуть не могу. Прямо не пищаль – пушинка какая-то!..

– Ружье.

Слегка поклонившись своему господину, свитский тут же поправился, а Дмитрий, взвесив пятикилограммовую «пушинку» на руке, тихо хмыкнул и вытянул из небольшой сумки бумажный цилиндрик с уже отмеренным зарядом и увесистым шариком пули. Скусил верхушку, сыпанув пороха на запальную полку кремневого замка, и одним движением задвинул крышечку на полке, уберегая крупные гранулы горючего порошка от ветра и высыпания. Вытряс остальной порох в пованивающий свежим нагаром дульный срез, перевернул цилиндрик донышком вверх и вдавил его туда же, поработав затем деревянным шомполом. Тихо щелкнул курок, вставая на боевой взвод…