Одиночка. Трилогия (ЛП) - Фелан Джеймс - Страница 91

Выставив вперед руку с горящей свечой, я осторожно шел вперед, стараясь не поскользнуться, не оступиться. Мой путь лежал к алтарю. Один–единственный, последний прихожанин огромного собора. Теперь стала видна дыра в крыше. Она оказалась почти правильной круглой формы, меньше, чем я представлял: почти через такую же чертову дыру я выбрался в первый день на поверхность «новой земли». Даже небо над головой было такого же цвета.

Мефистофель всегда рядом, ждет, когда я оступлюсь. Он подхватит меня, если я упаду вниз, и не даст шанса исправить сделанное; он следит за каждым моим шагом и ждет своего часа. Но и у него есть заклятый враг, и он тоже рядом со мной. Я не сводил глаз с большого распятия, с фигуры человека на кресте, которому здесь, на этом самом месте в другие, в спокойные времена, молились сотни тысяч людей.

Прямо у подножия распятия лежала, засыпанная щепками и каменным крошевом, ракета, которую снял на камеру Боб. Заслонив ладонью отблески свечей, чтобы не слепили, я нагнулся к ней. Гладкий стальной корпус, никаких отметок, никаких указаний на того, кто ее создатель.

Я присел на корточки: те же нити стеклянных красных бусин, что я уже видел на экране. Мозг лихорадочно работал. В каждой бусине – жидкий агент. Под воздействием тепла он превращается в пар. В шаге от меня страшная вещь, способная сделать из нормальных людей проклятых Охотников, стоит им оказаться рядом в неподходящее время, когда температура поднимется до критической отметки…

Меня бросило в пот. Но я–то что могу сделать? Такая ответственность мне не по плечу. Конечно, в каком–нибудь крутом фильме главный герой обязательно сумел бы найти способ без лишнего риска обезвредить ракету, но я понятия не имел, как к ней подступиться.

Я взглянул на светящиеся стрелки часов, чтобы проверить, сколько времени в запасе. Вставая, я покачнулся и, чтобы не упасть, с размаху плюхнулся на скамью. Выскочившая из рук свеча – и не думая тухнуть! – полетела прямо к ракете.

Я бросился за ней, но не успел поймать. Она глухо стукнулась об пол и покатилась. Я кинулся на четвереньки и, подавшись всем телом вперед, дунул на свечу. Погасла. Успел!

Из последних сил я бежал по Пятой авеню.

С чего вдруг меня потянуло на необдуманный риск? Зачем я подвергал себя опасности? Какое право имел перечеркнуть все те дни, которые боролся за жизнь? Я совершил глупейший поступок, но, наверное, так было нужно. Меня тянуло в этот собор. Возможно, церкви имеют над людьми власть, даже над теми, кто не верит в Бога. Если обществу потребления больше не на что молиться – рекламные щиты разбиты, огромные плакаты размокли под дождем, то образовавшуюся пустоту должно что–то заполнить. Или меня всего лишь тянуло к остальным: не к тем, кто верил, а к тем, кто оказался проклят?

Меня манила, влекла странная сила, поддаваться которой оказалось неожиданно легко и приятно. Ее зов был даже сильнее инстинкта выживания. А зачем, для чего цепляться за какие–то туманные обещания, рваться вперед, ведь гораздо проще оставить все, как есть?

Но я бежал, бежал, не останавливаясь. За эти дни привычка бороться, идти напролом прочно въелась в мое существо. Я не боялся страшных черных ям на пути, готовых навсегда поглотить меня. Я забыл о том, какие опасности таят улицы Нью–Йорка. Пятьдесят шестая. То, что случилось дальше, случилось лишь потому, что я несся вперед, забыв об осторожности. Сам виноват. Я не ждал нападения, но оно произошло.

20

Неожиданный рывок бросил меня на землю, и тут же чьи–то руки так сдавили горло, что я стал задыхаться. Тяжелый, сильный мужчина навалился сверху и дышал мне прямо в лицо. Подведя свои руки под его, я резко развел их в стороны. Хватка на мгновение ослабла, а я успел выкрутиться и оттолкнуть нападавшего ногами. Но уже через секунду вымазанное засохшей кровью лицо вновь нависло надо мной, а обмороженные до черноты пальцы вцепились в голову. Я ударил его коленом, дернулся всем телом, снова вырвался, но, до того, как успел подняться с карачек, Охотник ткнул меня лицом в землю.

В ответ я наградил его резким ударом локтя и освободился. Вскочив на ноги, я вытер глаза рукавом и раскрыл пальцами веки, потому что ничего не видел: глаз не пострадал, просто его залепило снегом и залило кровью. Наверное, разошелся старый шов на брови. Я осторожно дотронулся до затылка: мокро. Поднес пальцы к глазам: в крови.

Охотник поднялся и бросился на меня.

Я сделал шаг в сторону и провел апперкот в челюсть. Мужчина пошатнулся, но быстро восстановил равновесие, и тогда я, вложив остатки сил, ударил его в грудь. Охотник, согнувшись пополам, свалился на землю, и я пнул его ногой с такой силой, что он перевернулся на другой бок, не разгибаясь.

По Пятой авеню к нам бежал еще один Охотник. Черт!

Со всех ног я помчался по Пятьдесят шестой улице на восток.

Оглянувшись, увидел, что первый Охотник снова в строю, а к нему приближаются еще четыре человека.

Пересекая Мэдисон–авеню, я слышал как они несутся по следу. Путь в северном направлении здесь оказался закрыт, и мне пришлось свернуть, еще на квартал удалившись от зоопарка.

Не раздумывая, я побежал по Парк–авеню. Охотники не отставали. Конечно, я успел изучить улицы Мидтауна как свои пять пальцев, только вот от этого было не легче. Наверняка я знал лишь одно: к зоопарку зараженных привести нельзя.

Впереди лежала Пятьдесят седьмая улица и как раз на ее углу магазин Калеба. Там хотя бы безопасно. Вдруг мне удастся незаметно заскочить туда, а они пробегут мимо.

Железный брус тяжело опустился на скобы. Я стоял внутри книжного магазина. Калеб закрасил все окна, оставив на уровне глаз маленькие окошки, прикрытые черными листочками на манер амбразур, поэтому внутри царила полная темнота. Я замер и прислушался: вроде тихо. Постепенно глаза приспособились к отсутствию света и стали различать очертания предметов. Как и прежде, повсюду стояли тренажеры, виднелись ровные ряды книг, появилась из мрака доска, на которой я оставил для Калеба послание. Все было так же, как и четыре дня назад, только ковер под ногами хлюпал от влаги.

Я простоял в абсолютной тишине пару минут, прежде чем рискнул выглянуть на улицу и проверить, где мои преследователи. Я осторожно приподнял черный листочек, закрывавший глазок, и припал к стеклу.

Охотники постояли на перекрестке, затем медленно двинулись по улице, вглядываясь в развалины Ситибанка, не пропуская ни одной стоявшей на дороге машины, высматривая на снегу отпечатки ног. Хоть бы какие–нибудь чужие следы увели их от моего укрытия…

Я взглянул на часы: время уходило как песок сквозь пальцы; снова припал к глазку. Вот они! Охотники возвращались по Парк–авеню. Запылил мелкий снег. Времени не оставалось, но высовываться сейчас на улицу тоже было нельзя. Не отстреливать же их, в конце–концов! А мои следы такой никудышный снег скроет нескоро.

Кое–как освещая путь зажигалкой, я стал пробираться по магазину. Я не помнил, было ли у Калеба другое оружие, кроме помповой винтовки, которую он взял с собой в ту ночь. Ничего полезного мне найти не удалось. Я попробовал было надеть на голову спортивный шлем, но от него рана на голове заболела еще сильнее.

Снаружи донеслось странное шорканье. Я бросился к боковому окну: Охотники уходили по Пятьдесят седьмой улице. Сердце бешено колотилось в груди: только не возвращайтесь, ну пожалуйста!

Я смотрел им в спины, пока они не скрылись из виду, подождал еще минуту или две и подошел к выходу, поднял тяжелый брус, открыл двери…

Внутрь ворвался поток ледяного воздуха. Пусто! Только снег и больше ничего. Я плотно закрыл створки и перебежал на другую сторону улицы. Пистолет по–прежнему тянул руку, зато на душе было спокойно: удалось обойтись без кровопролития. Оставалось мало времени, но и до зоопарка тут рукой подать.

Я бросил на магазин прощальный взгляд, и мне на мгновение показалось, что в одном из верхних окон мелькнул силуэт. Калеб! Неужели он наблюдал за мной? Но ведь он мог спуститься и напасть? Я предупредил всех в Челси Пирс, чтобы они остерегались его, но, в общем–то, прекрасно понимал, что его главным врагом буду именно я, потому что этот чертов вирус поразил и нашу дружбу тоже. Может, для него стало делом чести убить меня – или не чести, уж не знаю, какие чувства двигают Охотниками. Но ведь они все еще люди!