Цыганские сказания (СИ) - Мазикина Лилит Михайловна - Страница 59

— А что, книги читать только евреи умеют?

— Нет, но тайнокнижниками называют только ваших.

— Мало ли кто кого как называет! Ваш император, Батори, тоже книжник. А сам наполовину венгр, наполовину румын. Да притом такой кондовый, что береги города от разграбления.

— Ой!

— Что?

— Я не думала, что вы так говорить умеете. Похоже, как у нас в Пшемысле разговаривают.

— А по вашему, кого я сейчас передразнивал?

Я задумываюсь, не обидеться ли. Но ситуация как-то не располагает.

— А еды у вас с собой нет какой-нибудь?

— Нет.

— А не можете ещё немного денег одолжить? Есть хочу — погибаю.

Фогельзанг не находит нужным ответить, но минут через десять мы останавливаемся возле кафе, и он покупает мне целую гору горячих пирожков и бутылку колы. Половина того и другого как-то сразу исчезает, и я даже с трудом могу поверить, что во мне.

— Ой, а мы что, из Варшавы выезжаем?

— Вам же надо в Бялу-Подляску?

— А вы меня отвезёте, да?!

— Если это единственный способ гарантировать, что вы перестанете болтаться по Варшаве...

— Нет, просто вы добрый. Трусоватый, но добрый.

— Я злой. Я вас ночью на мороз выкинул. К монахам Cantus Lanii.

— Это за вас сейчас вина говорит. Потому что вы не только добрый, но и совестливый.

— Слушайте, давайте не будем играть в Полианну? А то я могу передумать и высадить вас.

— Я просто беременная. Мне хочется видеть мир в радужных красках.

— Вот лучше поспите и посмотрите сны про единорогов. Нам ехать ещё почти два часа.

Я охотно пользуюсь советом. Снятся мне, правда, не единороги, а почему-то Госька. Я рисую цветы на гипсе на её левой ноге, и она хохочет.

— Твардовская, да просыпайтесь же!

— Ох... Мы приехали? — я с трудом разлепляю глаза. Первое, что осмысленного складывается перед моим взглядом из разноцветных пятен — лицо Фогельзанга с ослепительно сияющими очками. А, вот в чём дело: он опустил стекло с моей стороны, и прямо на очки светит фонарь.

— Твардовская, вам плохо? Нужен доктор?

— Нет... нужна кола... кофеин...

— Я должен был догадаться. Ко всем бедам вы ещё и «волчица». Подождите, я переложил бутылку назад... На пол упала.

В общем, просто выкинуть меня в Бяле-Подляске у книжника не выходит. Поэтому он выкидывает меня со сложностями, потратив минут пятнадцать. И уезжает, сверкнув фарами.

Уже темно, и я не могу решить: сразу в лес или искать ночлег в городе? Ладно, дойду до окраины и хоть посмотрю, что там. Может, кстати, найду гостеприимный хутор. Залягу на сеновале...

Пирожки уже остыли, но всё равно очень вкусные. Я жую их на ходу: это умиротворяет. Представляю, как сейчас выглядит со стороны выпускница старейшего лицея Пшемысля, ближайшее к императору лицо, Лилиана Хорват!

Окраина наступает неожиданно быстро. Знакомое зрелище, всё как в Венской Империи: заканчивается ряд многоквартирок, пустырь, и за пустырём видать огни какого-то посёлка. Засунув кулёк с пирожками назад в пакет, я ускоряю шаг...

Ничего себе! Кажется, на самом деле Фогельзанг до сих пор меня не разбудил. Потому что мои ноги словно приклеиваются к земле, а такое бывает только во сне. Или, точнее, я потеряла над ними контроль, даже подёргать не получается.

— А-а-а! — то ли звенит, то ли тоненько поёт в ушах. Красиво. И вообще всё как-то нереалистично красиво: до полнейшей прозрачности промороженный воздух, густо-фиолетовое небо, дорога, почти совершенно прямая, до далёкого-далёкого леса... почти совершенно круглая, синевато-белая луна над домами справа.

— А-а-а! — в глазах как будто на миг потемнело. Мне только кошмара не хватало. Я поднимаю руку — никакого усилия, но двигается она странно медленно, будто под водой, что ли — и впиваюсь зубами в мякоть у большого пальца. Кровь и слёзы брызжут одновременно, и тут же в голове немного проясняется.

Сорокопуты.

Наваждение тут же обрывается, и я, даже не оборачиваясь, с месте в карьер бегу вперёд, к посёлку. Да, судя по звуку, они подошли уже довольно близко. Ой, только первой добежать! Почему я не попросила книжника купить мне бусы? Что мне теперь делать, с одной серебряной струной в кармане, и то далеко, в кофте, под шушуном? И какое же всё на мне тяжеленное! Чудится или правда: топот сандалей стремительно приближается? Если б только можно было, как в сказке, скинуть с головы платок и на дорогу, и там сразу — пруд. Как он мне горло узлом жмёт, я сейчас задохнусь!

Я срываю сразу оба платка и швыряю за спину. Да, так легче.

Ох, нет, вокруг посёлка — стена, и ворота с другой стороны, тут даже калиточки не видно!

Я оборачиваюсь, прижимаясь к стене спиной. Достать струну, скорее — хоть что-то...

Две одинокие фигурки в рясах с капюшонами склонились над дорогой, где не то чернеется, не то белеется: оба мои платочка лежат. Смотрят, смотрят и уходят, даже не обернувшись в мою сторону.

Чей же этот платок был раньше? Никак не понять, мне его носить опасно — будут за мной вампиры бегать — или, наоборот, он их останавливает?

Монахи уходят в город. Пока я восстанавливаю дыхание, темнеет уже ощутимей. По дороге не проехало ни одной машины, да и вообще странно пусто. Я заставляю себя вернуться за платком прежде, чем пойти на поиски ворот.

Открывают мне быстро. Думаю, насторожились, ещё когда собаки залаяли. То ли редко здесь кто-то ходит, то ли часто, но не тот, которого рад будешь видеть.

Ой, не накручивай себя, Лиляна. Вот ни к чему это сейчас.

Еле ворочая языком, я объясняю, что паломница, домой возвращаюсь своим ходом. Под Олиту. Сейчас за мной бежал кто-то, я запыхалась... Поспать бы мне только, хоть в сараюшке. Чтобы не идти по темноте через лес.

Селяне, почти неотличимые друг от друга в бурых сапогах и бурых куртках, с жёсткими и в то же время нетвёрдыми лицами часто пьющих людей, слушают, не кивая и не задавая вопросов. Потом одна женщина, с жидкими серыми волосами, забранными в короткий хвостик, ведёт меня за руку на самый настоящий сеновал. И уходит, заперев дверь снаружи.

Ну, здрасьте, а если я в туалет хочу? Тем более, что в самом деле хочу. Со вздохом я залезаю на указанное мне место. Холодно, салоп и платки не снять, так и буду спать, как бродяга. Хотя кто я сейчас? Бродяга и есть. Свобода же, да? Как-то летом было лучше быть бродягой. Угораздило же меня осенью залететь. Да ещё, если я правильно считаю, ребёнок на Майские родится. А кто на Майские дни родился — очень упрямый. Кто бы там ни родился, на Шаньи он похож не будет.

Если родится ещё.

Я долго ворочаюсь, честно пытаясь терпеть. Действительно долго, а не в том смысле, что «миг кажется вечностью». Наверное, до полуночи. Наконец, не выдерживаю и спускаюсь: хоть в уголок тихо пописаю. Нехорошо, но терпеть мочи нет. Наверное, дело в беременности, раньше я могла четыре часа с цыганами чай дуть, и потом ещё два телек с ними же смотреть, и виду не показать — у нас же все из себя строят ангелов бесплотных. Ужасно трудно оправляться: салоп собирается толстенными складками, норовящими упасть, две юбки, и на сапоги бы не попасть. Я мучительно долго вожусь, и кажется это всё таким обидным, таким унизительным...

Я даже толком одежду поправить не успеваю, как на то самое место, где я оставила пакет, падает что-то большое, длинное и, судя по звуку, твёрдое. Как будто сена был тоненький слой, а под ним — такое же твёрдое.

— Что там? — спрашивают за стеной. — Готова?

— И не пищит. Сразу всё. Чисто получилось...

— А их там двое, ты почуял? Только второй мал ещё, эх... На один укус.

Я ещё не понимаю, что происходит, но забиваюсь в сено снизу, как мышь под веник.

Дребезжит задвижка на двери. Скрипят петли: не смазаны, что ли. Шаги тяжёлые, двое мужчин. Не дышат.

Да ведь и когда я рассказывала, никто не дышал. Совсем как мёртвый марчинов конь.

Я стараюсь как можно бесшумнее присыпать себя сеном получше.

«Пусть меня не найдут... Пусть меня не найдут... Пусть...»