Зеленоглазое чудовище. Венок для Риверы - Марш Найо - Страница 87

— Вы уверены, что ваша жена говорила вам, что не может иметь ребенка, мистер Джордан?

— Разумеется, уверен.

— Она обманывала вас насчет доктора Вилльямса; у нее было два месяца беременности, и она не сказала вам. У вас есть какое-нибудь объяснение этому?

С болью еще более неистовой, чем он испытывал до сих пор, правда дошла до Эндрю. Это точно была правда, это должно было быть правдой. Маурин приехала в Нью-Йорк, ненавидя Тэтчеров и весь мир, который разрушил то, что ей казалось большим романом с «сыном магната из Пасадены». Маурин вообразила себя окончательно разочарованной и циничной и жадно стремилась отомстить обществу за то, что оно сделало с ней. Найти подходящего человека, выйти за него замуж, пусть он содержит ее. Выйти замуж за Эндрю Джордана. Почему бы и нет? Выйти замуж за Эндрю Джордана, но не любить его и, кроме всего прочего, обмануть, будто нельзя иметь ребенка. Соврать насчет доктора Вилльямса. Разве не было такого? Маурин в девятнадцать думала, что могла бы быть тем, чем она никогда не могла бы стать, потому что, как сказала миссис Тэтчер, она была «хорошей девушкой, у которой было много любви, чтобы отдать ее…»?

Голубые глаза лейтенанта по-прежнему упорно смотрели на Эндрю. Эндрю совершенно отчетливо осознавал опасность, которую тот представлял для него. Но в этот момент он мог думать лишь о картине, которую придумал для своей жены. Маурин, оставаясь «реалисткой», постепенно открывает для себя, что ее планы не срабатывают, что ее муж — это человеческое существо, что он любит ее и что любовь может порождать любовь. Перемена? А после перемены возник кто-то из прошлого, кто знал о постыдных мотивах ее замужества, о которых она теперь так горько сожалела; тот человек преследовал ее, превратил ее жизнь в кошмарную ложь. И потом, будто этого было не достаточно для нее, возникло другое, что доставляло ей невыносимые страдания. Она забеременела, и ей хотелось этого ребенка, но как ей было набраться смелости и объяснить мужу, что она пыталась быть чудовищем, но у нее не получилось?

Не сейчас… потом. В тот момент, у него в объятиях, она, видно, почти нашла в себе смелость открыться. И она открылась бы, возможно, уже на следующий день… если бы осталась жива.

Все исковеркано; слепая ярость закипела в нем, и появилось чувство непоправимой утраты, ведь смерть Маурин лишила его не только любящей жены, но еще и ребенка. Его ребенка, которого он жаждал больше всего на свете!

Смутно Эндрю снова начал осознавать настоящее и лейтенанта рядом. Как долго он простоял здесь, не проронив ни слова? Он не имел представления. Он лишь видел, что лейтенант Муни продолжал сидеть перед ним, рассматривая его голубыми немигающими глазами, настолько же бесстрастный, как неживой предмет.

Зазвучал голос лейтенанта:

— Ну, мистер Джордан, я жду. Придумали какое-нибудь объяснение тому, почему ваша жена скрывала от вас, что она беременна?

Рассказать ему? Что? Что Маурин вышла за него замуж, презирая его, обманывая его, а потом, благодаря его «великой» любви к ней, переменилась и взрастила свою собственную любовь к нему? Рассказать, что ребенок, которого она носила, был его и что у нее не было мужества признаться? Какое-то время он анализировал, чему из того, во что верил он сам, поверили бы другие. Кто, кроме него самого, поверил бы в это? Нет? Эндрю представил, как брат грубо произносит: «Беременная? После того как наврала о докторе Вилльямсе? Кто был ее любовником? Боже мой, мерзкая потаскуха». Даже Нед не поверит.

И уж конечно, не лейтенант Муни.

Эндрю думал о лжи, отговорках, полуправдах, при помощи которых он отбрыкивался от вопросов лейтенанта, и еще смутно, потому что по-прежнему большая часть его внимания была сконцентрирована на Маурин, но уже чувствовал, как потихоньку запутывается в сетях.

— Я знаю, что это прозвучит странно, — сказал он. — Если бы я только мог сделать это мнение странным, я бы сделал. Но все, что мне известно, это то, что моя жена говорила, что не может иметь детей, и я не имел представления, что она была беременна.

— И вы ничего не придумали, как объяснить это?

— Ничего.

Блеск торжества вновь заиграл в глазах лейтенанта.

— Как вам кажется, могло быть такое, мистер Джордан, что ваша жена относилась к разряду тех невротических женщин, которые боятся иметь детей? Может, поэтому она лгала вам? А потом, когда она узнала, что беременна, она скрыла от вас это, потому что намеревалась избавиться от ребенка. Такое вот объяснение. Оно вам нравится?

Изнеможение навалилось на Эндрю. Он сел на ручку кресла.

— Я не знаю.

— Теперь насчет двух выстрелов. Она могла испугаться из-за ребенка, но не до такой же степени, чтобы убить себя. Такого не могло быть, правда? Кто-то другой убил вашу жену. — Лейтенант заглянул в кожаный блокнот и перелистнул страницу. — Кстати, мистер Джордан, я разговаривал с вашей секретаршей в офисе. Она сказала мне, что вы отпустили ее в пять, и сказала, что вы остались доделать какую-то работу. Может, вы остались, а может, и нет, но в любом случае от вашего офиса двадцать минут до дома самой неспешной ходьбы, и, кроме того, патологоанатом установил время убийства — между четырьмя тридцатью и шестью.

Он захлопнул блокнот и поднялся. Потом застегнул пуговицы пальто. Оно было слишком тесным для него. Должно быть, подумал Эндрю, он прибавил в весе с тех пор, как купил его.

— Мистер Джордан, есть еще одно объяснение этой смерти, над которым, я думаю, вам следует поразмышлять. Ваша супруга сказала вам, что не может иметь ребенка. Вы поверили ей. Вы очень любили ее. Затем вы узнали, что у нее любовник и что она лгала вам, а теперь ждет ребенка от другого мужчины.

Он засмеялся. Когда он смеялся, его глаза почти пропали под тяжелыми веками. Это придало его обычному простому лицу азиатскую загадочность.

— Годится это для мотива, мистер Джордан? В конечном счете все, что нам нужно, — это мотив, не так ли? Значит, так: ваш пистолет, ваша квартира, ваша жена, и вы могли бы быть здесь в подходящее время.

Эндрю знал, что рано или поздно это должно было произойти, но, парадоксально, сейчас, когда лейтенант оформил все это в словах, стало даже легче. Когда он посмотрел в ответ на пристальный взгляд полицейского, то понял, что, каким бы ни было его собственное выражение — спокойным, расстроенным, негодующим, скептическим, — оно автоматически покажется лейтенанту выражением признания вины. Голова раскалывается ужасно. Ничто уже не казалось важным.

Лейтенант неуклюже засовывал блокнот в карман пальто. Не поднимая глаз, он сказал:

— Вот вопрос, на который вы не можете ответить, не так ли, мистер Джордан? О’кей. Я не обвиняю вас. Но прежде чем мы двинемся дальше, я не хотел бы, чтобы у вас появилось неправильное представление обо мне. Я не тот коп, который чуть что хватается за пистолет. Я думаю и действую взвешенно, использую свое время. Я собираю улики. А потом, когда я абсолютно уверен в том, как все обстоит, я действую. — Он протянул руку и снова улыбнулся своей азиатской улыбкой. Эндрю пожал протянутую руку, и лейтенант принялся натягивать тяжелые кожаные перчатки.

— Патологоанатом закончил дело, мистер Джордан. Вы можете заняться похоронами когда угодно. И если у вас возникнут идеи, вы знаете, где меня найти. Вы увидите меня скоро в любом случае, так что — до следующего раза.

Он поднял руку в обычном прощальном жесте и медленно и осмотрительно направился к входной двери. Против ожидания, без него стало еще сложнее. Казалось, лейтенант был словно буфер между Эндрю и его ощущениями. Теперь, когда он остался один, Эндрю представлялось невероятным, что уже на следующий день после смерти жены он был готов подозревать ее в самом худшем, отречься от нее, врать полиции. И ради чего? Чтобы спасти свою собственную шкуру. И теперь, несмотря на все это, его обвинили в убийстве? Дух Маурин, навязчивый образ, который он создал, казалось, все еще витает вокруг него — не та Маурин, которую он знал, но Маурин, которая была закрыта для него, ужасная маленькая девочка за блестящим фасадом, борющаяся с проблемами, которые были чересчур большими для нее, проблемами, которые он должен был бы решать вместо нее, но которые, на деле, он только усугубил бы. Да, так оно и было бы. Из-за своей слабости и ненадежности, ответственность за которые он так многоречиво возлагал на свое «несчастное детство», он не был для Маурин опорой и поддержкой, но, что более гнусно, — стал ревнивым мужем.