Сыграй мне смерть по нотам... - Гончаренко Светлана Георгиевна - Страница 57

Тормозов от души наслаждался ситуацией. Процедура опознания ему очень понравилась. Он задорно подсвистывал вслед удалившимся в коридор неопознанным мужчинам в зелёных куртках. «Шишел-мышел вышел вон!» – подмигнул он майору Новикову.

– Вы были знакомы со скульптором Щепиным Игорем Евгеньевичем? – попробовал Стас начать беседу в официальных тонах.

– Я знал многих скульпторов, – с готовностью ответил Тормозов. – Всех сразу не припомнишь. Но Ханушкевич то ли Петр, то ли Павел Евстигнеевич как живой стоит у меня перед глазами. Вы знаете, что он лепил с меня Даргомыжского? Эта статуя долго потом стояла на вокзале – морда Даргомыжского, а торс мой. Только почему-то считалось, что это Киров. Но торс точно мой. Я был атлетически сложён!

Стас мужественно скрипнул зубами и предложил Тормозову съездить в одно интересное место, чтоб вспомнить, не приходилось ли бывать там раньше. Тормозов заверил майора, что обожает интересные места.

– По-моему, сегодня он совсем невменяемый, – с тоской заметил Стас Самоварову. – Смотри, как веселится!

– Успокойся, он всегда такой. Бывает и хуже. Ты ещё молдовеняски не видал.

Мастерская Щепина-Ростовского Тормозову понравилась. Он сразу бросился к полкам со скульптурами.

– Скажите пожалуйста! – закричал он. – Какие обезьяны странные! И муравьеды. Или всё-таки это лошади? Главное, много как! Сколько же надо сидеть, чтоб столько статуэток понаделать? И зачем? Такие безобразные…

– У бедолаги неплохой вкус. А ты говорил, что он дурак, – кивнул Самоваров Стасу и спросил громко:

– Вы, Алексей Ильич, здесь раньше когда-нибудь бывали?

– Нет, конечно, – ни минуты не думая, ответил Тормозов. – Тут так любопытно, что я бы запомнил. Хотя постойте, постойте… Вот этот могучий, напрягший все мускулы бык мне почему-то знаком…

– Торс у него ваш, что ли? – хмыкнул Стас.

– Торс не мой, – скромно признался Тормозов. – Но где-то я его видел. Вы знаете оперу «Кармен»? Там на сцену выходит точно такой же могучий бык. Или не выходит?.. Точно, он за сценой ревёт! Музыка Бизе-Щедрина. Бык смертельно бодает Кармен, и её выносят… Нет, не выносят! Она своим ходом идёт. А бык как же? Я отлично помню, что где-то был похожий мускулистый бык. Может, на грузовике?

– Верно. На «Белазе» зубр – один к одному, – подсказал Самоваров. – Покойный Щепин не в Беловежскую пущу ездил за вдохновением.

– Отставим скульптуры! – скомандовал помрачневший Стас. – Стол этот вам знаком?

Тормозов виновато заморгал: стола он тоже не мог узнать. Тогда Стас взялся за дело по-другому. Он усадил Тормозова на стул именно так, как он, по словам Селиванова, сидел в тот памятный вечер. Стеллажи с муравьедами и быками остались у него за спиной, как и неузнанный стол.

Тормозов сел и уставился на старое вытертое кресло, в обивке которого сохранились лишь продольные нити, напоминавшие теперь струны. Это кресло, казалось, не на шутку заинтересовало бывшего инженера.

Стас с Самоваровым замерли. Тормозов решительно протянул в сторону кресла указательный палец:

– Здесь сидел кот!

– Какой кот? – в один голос спросили Стас и Самоваров.

– Серый. Обыкновенный. Он смотрел на меня, а глазищи были у него жёлтые и горели – в холодильнике бывают такие лампочки. Вы не знаете, коты моргают когда-нибудь? Этот совсем не моргал. И на меня смотрел. У него ещё бакенбарды были – не кучерявые, как у Пушкина, а серые, лохматые. Не могу даже вам сказать, как у кого – вроде был такой то ли физик, то ли химик… Фамилии не помню, да и лица тоже; может, у него и не бакенбарды, а борода была? У химиков почему-то отличные бороды растут! Наверное, от сероводорода – они ведь разной дрянью дышат. Когда я в Академгородке…

– Тут сидел кот, и?.. – перебил его Стас.

– А что кот? Он не химик, бороды у него не было. Чего о нём говорить? Я вам лучше расскажу, как я в Академгородке…

– А тут что?

Стас сделал шаг в сторону и показал на огромный фанерный шкаф, очевидно, самодельный.

– Там за шкафом туалет, – сказал Тормозов. – Вы правильно идёте, только правее держитесь: у стены вёдра со всякой пакостью стоят, не запнитесь. Правой рукой пошарьте по стенке. Нащупали выключатель? Ну, теперь всё в порядке.

Стас действительно обнаружил на стенке выключатель, щёлкнул им. Сразу ярко озарилось небольшое – много теснее фанерного шкафа – пространство туалета. Оно было оборудовано старорежимным, женственно грушевидным унитазом, а также умывальником, запятнанным чем-то несмываемо синим и зелёным.

– Вы заходили в туалет? – мягко поинтересовался Самоваров у Тормозова.

– Заходил. Дрянной сортир! Видели бы вы туалет Академического театра имени Станиславского и Немировича-Данченко в шестьдесят пятом году! Я туда вообще-то пошёл на концерт Димы Билана. Но в буфете чего-то такого в бутерброд с сыром подсыпали, что я света белого не взвидел! Позже я узнал, что на том концерте присутствовал Борис Березовский. Это, наверное, его убрать хотели, а по ошибке траванули меня. Мне сразу не до Димы стало, и я…

– А сюда вы зачем заходили? – строго спросил Стас.

– В сортир-то? Известно зачем. Да в такой, как этот, меня без сильной нужды на аркане не затащишь! Зато в Академическом театре имени…

– Вы здесь один были?

– Вдвоём там не поместишься – сами видите, какая теснота. Да и зачем вдвоём? Очко-то одно.

– Кроме кота вы в этом помещении кого-нибудь видели?

– Не помню. Это было давно. Даже не могу сказать вам, в каком году. Я обычно даты помню, но тут… – пробормотал Тормозов и замолк.

– Вы здесь были шестого декабря этого года! – отчеканил Стас.

– Ну, значит, шестого. Темно было, вот я и забыл. Но память у меня феноменальная! Когда Эмиль Кио вызвал меня на сцену и положил между двух стульев…

– Шестого декабря было темно, и вы здесь присутствовали, и кот сидел в кресле, и вы нашарили выключатель на стенке… Но как вы сюда, в эту мастерскую, попали?

Стас отчаянно громоздил фразы, напирал, потому что видел: свидетель выдыхается. Даже Самоваров не ожидал, что вечно бодрый, краснолицый, говорливый Тормозов может так сникнуть. Всё веселье из инженера выветрилось, румянец померк, и только большой нос ещё был розов и задорно поблескивал. Говорить ему расхотелось, он больше жалобно вздыхал. Устал? Всё-таки больной человек…

Самоваров подумал: раз дело было вечером, Тормозов мог видеть только то, что освещалось несильной лампочкой, которая висела на узловатом шнуре у входа. Вот почему он не запомнил скульптур, которые бросаются в глаза днём. Зато он видел кресло, кота, диван. Да в туалет ещё заходил. Как он сюда попал? Что здесь делал?

Тормозов вздыхал на своём стуле и косился на входную дверь с тоскливым видом послушной собаки. Самоварову стало его жаль. Он тихо сказал:

– Вам трудно, Алексей Ильич, сразу всё вспомнить. Да, кресло стояло, кот в нём лежал. Но вы ведь не с котом вдвоём тут сидели? Тот другой, кто был с вами, сможет всё вспомнить, а вы домой пойдёте, отдохнёте…

Тормозов расплылся благодарной улыбкой:

– Конечно! Вы правы! Я, собственно, сюда в туалет-то и зашёл, а так мы с Пермиловским договорились в торговом центре «Евразия» встретиться. Надо было подарок купить Алику Ледяеву. Там продавались огромнейшие песочные часы корейского производства, с музыкой. Помните, как Пугачёва пела: «Ещё идут песочные часы»? Верунчик Пугачёву просто обожает, а Алик про часы поёт. Только какая-то гадина нас опередила. Приходим – нет часов. Теперь другой подарок ищем. Вот в Джезказгане, где я был в командировке и скорешился с Валеркой Леонтьевым…

– Вы с Пермиловским были? Не в Джезказгане, а здесь, где кот сидел?

– Нет! Пермиловский меня в «Евразии» дожидался. Тут его не было. Про кота у Вити поинтересуйтесь – он должен знать. Мы тогда с Витей шли, я его и спросил, нет ли где поблизости приличного бесплатного сортира. Понимаете, приспичило… Витя меня сюда и привёл. Не слишком тут прилично, но денег действительно не взяли. Я отлил – и в «Евразию» бегом. Но там какая-то гадина…