Сыграй мне смерть по нотам... - Гончаренко Светлана Георгиевна - Страница 48

Самоваров понял, что зашутился и закокетничался. С Аллой Леонидовной шутить не стоило. Похорошевшая от смеха, она холодно и едко смотрела ему прямо в глаза. В своём календаре она быстро поставила вопросик против девятого января.

Самоваров колебался: придумать ещё какую-нибудь чепуху или сказать правду? Врать он не очень умел и знал, что трудно обморочить умного человека.

– Знаете, не всякого можно уговорить пойти к психологу, – начал Самоваров, на ходу соображая, как быть дальше. – Некоторые думают, здесь смирительную рубашку сразу надевают.

Алла Леонидовна согласилась:

– Да, предубеждение есть.

Самоварова вдруг озарило. Он заговорил определённее и веселее:

– Предубеждение вредное! Иногда совет нужен не тому, кто не в порядке, а тому, кто рядом. У меня вот какая проблема. Я в молодости прослужил одиннадцать месяцев в уголовном розыске. Но друзья до сих пор остались. Был у нас в райотделе один парень, Валька Чухарев…

Никакого Вальки Чухарева в природе не существовало. Вернее, он существовал, но был не работником угрозыска, а совсем наоборот. Лет пятнадцать назад грабил Валька продуктовые ларьки и старушек, торговавших редиской, семечками и самогоном. Стас Новиков, тогда ещё молоденький лейтенант, несколько раз ловил его с поличным. На судебных заседаниях Валька бурно каялся, рыдал до икоты и обещал устроиться на работу. Получал он всегда смехотворно коротенькие условные сроки, потому что ловко выдавал себя за жертву недосмотра школы, прогнившего комсомола и вообще тоталитаризма.

Валька был уверен: «Я несовершеннолетний, ничего мне не будет!» Судьи и заседатели, чаще всего женщины средних незлых лет, малолетним сочувствовали. Валька перед ними мастерски изображал ребятёнка лет пяти по уму. Он поминутно просился писать, ковырял в носу, облизывая палец, и плакался, что с рождения не знал ласки матери и вкуса конфет. Мудрено ли, что он кидался на торговок, чтоб завладеть хотя бы одной-единственной карамелькой «Плодово-ягодный букет»?

Конец Валькиным спектаклям пришёл, когда он на рынке стукнул незнакомого торговца кабачком по голове. Торговец попался восточный и сметливый. Он расценил удар кабачком как политический вызов, геноцид и всплеск имперских амбиций. Из жертвы тоталитаризма Валька вдруг сделался его чудовищным воплощением. К тому же Валька как раз побрил на лето голову, чтоб не потела, и щеголял в чёрной рубашке, которую стащил у кого-то на пляже. Вылитый русский шовинист! Вальке пришлось наконец отбыть в колонию для несовершеннолетних, заболеть там открытой формой туберкулёза и исчезнуть из виду.

Звучное, но малоизвестное Валькино имя Самоваров решил использовать в сочинённой им истории. Врать так врать! Свою историю он всё-таки не целиком выдумал –скорее, слепил из нескольких реальных. Про такое в кино пишут «по мотивам». Валькина фамилия для этой проделки как нельзя лучше подошла: подлинную милицейскую не назовёшь – человека можно подставить, а придуманную легко забыть или спутать.

– Служил Валька Чухарев в уголовном розыске, семью завёл, – начал свой сказ Самоваров. – Однажды с ним случилась беда: он ехал на велосипеде по шоссе, и его сбил грузовик. Вальке повредило позвоночник, проломило черепную коробку, да ещё полежать на солнцепёке с полчаса пришлось, пока «скорая» приехала. Так он стал инвалидом.

Алла Леонидовна печально кивнула.

– Он не просто стал инвалидом, – уточнил Самоваров. – Представьте: не говорит, не ходит, практически никого не узнаёт. Мы своих в беде не бросаем, помогаем, как можем. Но Чухарев уже шестой год находится в стабильно тяжёлом состоянии. Ни туда, ни сюда! Пока родители Валькины были живы, ходили за ним, а теперь ситуация просто невыносимая. Жена измаялась. В домах инвалидов мест никогда нет. Положение хуже некуда. Смотреть на Вальку больно! Да и не Валька это теперь, а кто-то совсем непонятный. Человек не живёт, а мучается. Мычит так жалобно… Собаку бы давно уже пристрелили! Или укол бы поставили. Чем человек хуже?

Алла Леонидовна слушала Самоварова внимательно, перекатывала золочёный карандаш в сухих тонких пальцах.

– Вы коснулись больной темы, – сказала она наконец, опустив мохнатые ресницы. – Несовершенство нашего законодательства… Вы абсолютно правы: зачем обрекать человека и его близких на долгие страдания, если есть такой гуманный выход, как эвтаназия. Но общество пока не готово…

– Ну да! Приплетают к делу и клятву Гиппократа, и всякие религиозные дела, и Заповеди Моисея, – напомнил Самоваров.

– Гиппократ? «Не навреди»? Эвтаназия не вред, а облегчение, избавление. Что до религиозных норм, то кто их сейчас соблюдает? Где нерушимый церковный брак? Где почитание старших? Одна демагогия. Вот в Голландии…

– В Голландии хорошо! А у нас как быть? Как жить с обречённым и страдающим? Вот в чём моя проблема, – сказал тихо Самоваров. – Посоветуйте, как психолог, что говорить этой семье в утешение, если о будущем и заикаться неудобно?

Алла Леонидовна склонила голову, запустила в пышную полуседину и пальцы, и карандаш. Её лицо стало строгим.

– Было бы желательно, чтоб жена вашего друга обратилась к специалисту, – посоветовала она.

– Ни за что не хочет! – махнул рукой Самоваров. – Представьте, умная женщина, преподаватель химии, а не хочет. Горе, любовь, долг, пределы терпения – это, говорит, забота самого человека. Она вот сказала недавно: «Если ещё и за э т и м к врачу бежать, то что с а м о й делать остаётся? Где моя собственная воля и моя собственная жизнь? Еда, самочувствие, ухо, горло, нос, секс, интеллект, ребёнок – всюду, всюду врачи! Всюду специалисты! Неужели я даже со своей бедой мучиться не могу без врачей? Где моя личная жизнь? Я не больная, просто у меня такая судьба».

– Странная женщина! – удивилась Алла Леонидовна. – Незаурядная, должно быть, но крайне странная. Все обычно стремятся свои беды на другого переложить. На врача всего удобнее! А эта хочет сама всё делать? Если уж о религии вы упомянули, то гордыня – смертный грех. Большинством руководить надо – с любовью, осторожно, но руководить! Что может сам человек? Да только то, что все другие делают в подобных случаях. Какое может быть личное творчество? Его не бывает!

Самоваров понизил голос:

– Она – жена Вальки – действительно незаурядная женщина. Очень решительная. Но она уже на пределе. Мы боимся и за неё, и за Вальку. Если что-то случится – нервы у неё, скажем, не выдержат – то при несовершенстве нашего законодательства… Мы можем как-то ей помочь? Психологически или…

– Вам очень дорога эта женщина?

– Да! То есть не мне. Есть один старый друг, довольно крупный милицейский чин – вот ему она действительно дорога… Сам он к вам, прийти не может: в области видная персона, да и женат. Потому меня попросил. Я давно ушёл из угрозыска, лицо частное и абсолютно незаинтересованное. Он мой старый друг, вы понимаете? Помочь надо – психологически. Или вообще решить проблему… окончательно решить…

Пока они говорили, смерклось. Ночь постепенно вползала в Нетск. Цвет стен кабинета стал невнятным, Фрейд на портрете обезличился и походил на серый гриб-валуй. Алла Леонидовна лампы не зажгла, хотя из приёмной, где за компьютером сидела то ли медсестра, то ли секретарша, лез сквозь дверную щель весёлый розовый свет.

– Я поняла, эту женщину надо успокоить, вернуть ей душевное равновесие? – спросила Алла Леонидовна. – И было бы лучше, чтоб это сделала не я, доктор по обывательским понятиям, а некто далёкий от медицины? Вы, например?

– Примерно так, – вздохнул Самоваров.

«Настя, Настя! Вот и я сегодня непонятно зачем заврался, – вздохнул он ещё раз, про себя. – Куда теперь деваться?»

– Больной достаточно спокойный? – спросила вдруг Кихтянина.

Самоваров встрепенулся:

– Нет, я бы не сказал. Не очень… Ночью плохо спит, днём бормочет что-то несуразное. Врачи говорят, что в его организме всё в относительном порядке, но он всё бормочет, бормочет… Нет, он, Валька, скорее беспокойный.