Воспоминания - Шпеер Альберт - Страница 144

Почти одновременно с первыми крупными успехами операции вторжения, 22 июня 1944 г. началось наступление советских войск, которое скоро закончилось потерей двадцати пяти немецких дивизий. Теперь продвижение Красной Армии уже невозможно было сдерживать и летом. Даже в эти недели, когда рушились три наших фронта — на западе, востоке и в воздухе — Гитлер еще раз доказал, что у него железные нервы и поразительная выдержка. По-видимому, длительная борьба за власть со всеми ее ударами закалила его, как, например, Геббельса и других его соратников. Возможно также, что опыт того, так называемого «боевого времени» дал ему ценный урок, что непозволительно давать своим сотрудником почувствовать свою, даже малейшую озабоченность. Его окружение восхищалось его самообладанием в критические моменты. Этим он, несомненно, укреплял доверие к принимаемым им решениям. Совершенно очевидно, что он никогда не забывал, сколько глаз смотрят на него и какое деморализующее впечатление на окружающих произвела бы потеря им спокойствия даже на несколько минут. Это самообладание до конца было исключительным завоеванием его воли, выпестованной из самого себя — несмотря на возраст, болезни, эксперименты Морелля и все возрастающие перегрузки. Его воля представлялась мне временами такой же безудержной и природной, необработанной, как у шестилетнего ребенка, которую ничто не способно удержать и утомить. Хотя часто она в чем-то бывала даже смешна, но и внушала уважение.

Его феноменальная в обстановке постоянных поражений уверенность в победе нельзя в то же время объяснить только его энергией. В нашем заточении в Шпандау Функ доверительно сказал мне, что Гитлеру удавалось очень упорно и по видимости очень убедительно вводить врачей в заблуждение относительно состояния своего здоровья только потому, что он сам верил в свое вранье. Он добавил, что тот же принцип самогипноза лежал и в основе геббельсовской пропаганды. Несгибаемую выдержку Гитлера я могу объяснить только тем, что он сам себя убедил в своей окончательной победе. В известном смысле он сам себя заклинал. Он подолгу сидел перед зеркалом, в котором он видел не только себя, но и подтверждение своей ниспосланной ему божественным провидением миссии. Его религией был «счастливый случай», который ему представится. Его методом была аутосуггестивная самомобилизация. Чем сильнее обстоятельства загоняли его в тупик, с тем большей решительностью пртивопоставлял он им веру в свою исключительную судьбу. Конечно, он трезво использовал предоставляющиеся военные возможности, но он переводил их в сферу своего верования и даже в поражении усматривал скрытую от остальных, самим провидением созданное расположение светил, предвещающее будущий успех. Временами он был в состоянии видеть всю безнадежность положения, но оставался непоколебим в ожидании, что судьба в последний момент снова поднесет ему какой-то зигзаг удачи. Если в Гитлере и было нечто болезненное, так это его непоколебимая вера в свою звезду. Он был человеком веры. Но его вера была извращенно-эгоцентрической — поклонение самому себе.

Религиозная истовость Гитлера не могла не захватывать и его окружение. В каком-то уголке моего сознания прочно сидело понимание того, что все идет к концу. Но тем чаще, не без его влияния, я твердил, даже если и применительно всего лишь к моей ограниченной области, о «восстановлении положения». Эта вера странным образом жила своей жизнью, в отрыве от понимания неотвратимости поражения.

Когда 24 июня 1944 г., т.е. в самые критические дни трехкратной военной катастрофы, о которой уже была речь, я попытался на совещании по вопросам вооружений вдохнуть в присутствующих уверенность в завтрашний день, я потерпел весьма ощутимое фиаско. Когда сегодня я читаю текст той речи, я ужасаюсь моей почти гротескной лихости, с которой я старался уверять серьезных людей, что предельное напряжение всех сил еще может привести к успеху. В заключение своих соображений я выразил убежденность в том, что мы в нашей области справимся с надвинувшимся кризисом, что и в будущем году мы обеспечим такой же прирост продукции, как и в прошедшем. Меня куда-то несло в потоке речи; я говорил о надеждах, которые в свете действительного положения дел должны были казаться полетом фантазии. Правда, ближайшие месяцы, действительно, показали, что мы все еще можем наращивать производство вооружений. Но разве не был я достаточно реалистичным в целой серии памятных записок для Гитлера, в которых я определенно указывал на приближающийся конец? Одно было реальным сознанием, другое — верой. В полнейшем разрыве одного с другим выражалось какое-то особое помрачение разума, с ними встречало все ближайшее окружение Гитлера неотвратимо надвигающийся конец.

Только в самом последнем абзаце моей речи снова прорезалась мысль об ответственности, выходящей за рамки личной лояльности, к Гитлеру ли, к своим ли сотрудникам. Прозвучала она как заурядная ораторская завитушка, но я вкладывал в нее большее: «Мы исполняем свой долг, с тем, чтобы выжил наш немецкий народ». Это было именно то, что аудитория промышленников и хотела услышать. Сам я впервые публично присягнул более высокой ответственности, к которой во время своего визита в апреле взывал Роланд. Эта мысль постоянно во мне крепла. Мало помалу я начинал видеть в ней новую задачу, ради претворения которой еще стоило работать.

Было ясно, что убедить я капитанов промышленности не смог. Сразу после моей речи и в последующие дни работы конференции прозвучало немало голосов, полных безнадежности. Еще десять дней назад Гитлер согласился сам выступить перед промышленниками. Теперь мне казалось особенно важным, чтобы подавленные участники конференции испытали мобилизующую силу его речи.

Неподалеку от Бергхофа еще до войны по приказу Бормана была выстроена гостиница для бессчетных пилигримов к Оберзальцбергу, чтобы дать им возможность отдохнуть или даже провести ночь неподалеку от Гитлера. В кофейном зале гостиницы «Платтерхоф» 26 июня собрались примерно сто представителей промышленности вооружений. На совещании в Линце я уловил, что их неудовольствие направлено в том числе и против все большего распространения власти партийного аппарата на экономическую жизнь. И в самом деле, среди многих партфункционеров все прочнее утверждалась мысль о некоей разновидности государственного социализма. Налицо было стремление распределить между гау все находящиеся в собственности государства предприятия и подчинить их предприятиям, принадлежащим гау; кое-где эта тенденция сумела добиться уже первых успехов. В первую очередь речь шла о предприятиях, перебазированных в подземные помещения, сооружение и финансирование которых осуществлялось государством, а руководящий персонал, квалифицированные рабочие коллективы и оборудование поставлялись частными фирмами. После окончания войны над ними первыми нависала опасность попасть под контроль государства (20). Именно наша, обусловленная обстановкой войны система управления, да еще и оказавшаясся очень эффективной, могла бы стать основой государственно -социалистического экономического порядка; получалось так, что как раз наша промышленность, добивавшаяся все больших бостижений, давала в руки партийным вождям своего рода инструмент для подготовки ее собственной гибели.