Воспоминания - Шпеер Альберт - Страница 112

В знак своего согласия Геринг подписал наш проект и известил Ламмерса по телеграфу, что теперь все возражения сняты. После этого и Гитлер был готов подписать законопроект, который и был ему представлен 2 сентября. Из Имперского министра по производству вооружений и боеприпасов я стал Имперским министром по производству вооружений и военной продукции.

Интрига Бормана провалилась. Я на прием к Гитлеру не просился, предоставив ему самому обдумать, действительно ли в данном случае Борман верно ему служил. По моему опыту мне казалось разумнее не разоблачать перед ним маневр Бормана и не ставить Гитлера в неловкое положение.

Подобные открытые и скрытые противодействия против расширения сферы моего министерства, несомненно, исходили от встревоженного Бормана. Борман не мог не понимать, что я нахожусь за пределами его круга власти и сосредоточиваю все больше силы в своих руках. Кроме того, по роду деятельности я установил товарищеские отношения с руководством армии — с Гудерианом, Цейтцлером, Мильхом и Деницем. Да и в самом тесном окружении Гитлера мне были ближе те, кто недолюбливал Бормана — адъютант от сухопутных войск при Гитлере генерал Энгель, адъютант люфтваффе генерал фон Белов, а также не в последнюю очередь адъютант от вермахта генерал Шмундт. Тесно со мной был связан и постоянный врач Гитлера д-р Карл Брандт, считавший Бормана своим личным врагом.

Однажды вечером, после нескольких стаканчиков настойки «штейнхегер», Шмундт утверждал, что я — большая надежда армии. Везде, куда бы он ни приезжал, генералы проявляли свое ко мне уважение, тогда как о Геринге отзывались только пренебрежительно. Чуть патетически он завершил: «На армию Вы, господин Шпеер, всегда можете положиться. Она за Вас». Я так никогда и не понял, что, собственно, он имел в виду, делая столь примечательное заявление. Я подозреваю, что он слегка перепутал армию с генералами. Можно предположить, что Шмундт высказывался в подобном же духе и перед другими. И это при узости и замкнутости мирка ставки не могло ускользнуть от Бормана.

Примерно в это же время, т.е. осенью 1943 г., Гитлер меня несколько смутил, когда он как-то перед началом «ситуации» встретил меня и Гиммлера, да еще в присутствии других сотрудников, словами приветствия «а вот и две ягодки одного поля». Что бы ни имел в виду Гитлер, рейхсфюреру СС с его властью и влиянием это вряд ли могло понравиться. Цейтцлер в эти же дни сказал: «Фюрер Вами чрезвычайно доволен! Недавно он отметил, что возлагает на Вас самые большие надежды. После Геринга восходит новое светило» (9). Я попросил Цейтцлера помалкивать об этом. Поскольку этот отзыв был мне передан входившими в самый узкий круг и другими, я мог быть уверенным, что он дошел и до Бормана. Всесильный секретарь Гитлера должен был понять, что ему летом этого года не удалось восстановить Гитлера против меня, результат был прямо противоположный.

Гитлер был довольно скуп на высокие оценки, и к такой похвале Борман должен был отнестить со всей серьезностью. Повышенная опасность с его точки зрения должна была заключаться в том, что я вышел не из рядов низкопоклонствующей перед ним партиерархии. С этих пор он говорил своим ближайшим сотрудникам, что я не только противник партии, но — не более, не менее — стремлюсь стать преемником Гитлера (10). Он не совсем был не прав в своих предположениях. Я вспоминаю, что и Мильх не раз заводил речь об этом.

Гитлер, несомненно, был в затруднении, на ком остановить выбор в качестве преемника: репутация Геринга была подорвана, Гесс сам вычеркнул себя, Ширах, благодаря усилиям Бормана, был скомпрометирован, а Борман, Гиммлер и Геббельс не отвечали «художественному» типу личности, как его себе представлял Гитлер. Во мне же Гитлер, возможно, открыл родственные черты: в его глазах я был художником милостью Божьей, сумевшим за короткое время отвоевать весомые позиции в политической иерархии и который, наконец, добившись успехов в производстве вооружений, доказал, что у него есть способности и на военном поприще. Только во внешней политике, этом четвертом домене Гитлера, я ничем не проявил себя. Не исключено, что я рисовался ему гением от искусства, легко освоившимся в политике и тем самым в каком-то очень отдаленном и косвенном смысле повторяющем его путь.

В кругу близких друзей я называл Бормана «человеком с ножницами для подрезания кустов». Его энергия, хитрость и жестокость были всецело направлены на то, чтобы никому не дать вырасти. Все его усилия были направлены на то, чтобы подрезать мою власть. Начиная с октября 1943 г., гауляйтеры сколачивали фронт против меня с расчетом на то, что под их натиском я через годик в отчаянии сам откажусь от своего поста. До самого конца войны противоборство между Борманом и мной так и осталось с ничейным результатом. Гитлер всякий раз притормаживал его; он не давал меня свергнуть, изредка выделял меня своей благосклонностью, а то вдруг грубо нападал на меня. Борман не мог лишить меня моего успешно функционирующего аппарата. Он так тесно был связан со мной, что мое свержение означало бы и его конец и тем самым стало бы фактором риска для всего руководства войной.

Опьянение первых месяцев, в которые меня ввергли создание новой организации, успех, признание, скоро уступило место времени забот и все усложняющихся проблем. Обеспокоенность вызвалась не только нехваткой рабочих рук, нерешавшимися вопросами снабжения и придворными интригами. Воздушные налеты британской авиации заставляли меня забыть о Бормане, Заукеле и «центральном планировании». В то же время они способствовали росту моего престижа, потому что, несмотря на причиняемый ущерб, производили мы все же не меньше, а больше.

Эти налеты обрушили войну в наш быт. В горящих и опустошенных городах мы день за днем на себе чувствовали войну во всей ее реальности, и это побуждало нас к предельному трудовому напряжению.

Не сломили они и волю к сопротивлению народа. Напротив, из посещений заводов, из контактов с простыми людьми, я скорее вынес впечатление о растущем ожесточении. Не исключаю, что потери 9% продукции, как мы их оценивали (1), были с лихвой компенсированы трудовыми усилиями.