Воспоминания - Шпеер Альберт - Страница 106

Все более возбуждаясь, Геббельс продолжал: «Как и в Риббентропе, фюрер совсем не разобрался в Ламмерсе». Геринг вскочил с кресла: «Все время встревает и пускает торпеды мне в бок. Но теперь с этим будет покончено! Я уж позабочусь об этом, господа!» Было видно, что Геббельс получал искреннее удовольствие от ярости Геринга, старался еще больше подзудить его, но и опасался импульсивности тактически неискушенного рейхсмаршала: «Уж положитесь на нас, господин Геринг, мы откроем фюреру глаза на Бормана и Ламмерса. Важно только не пережать. Мы должны действовать без спешки: Вы же знаете фюрера». Обретя снова присущую ему осторожность, он добавил: «С остальными членами Совета министров мы ни в коем случае не должны говорить чересчур напрямик. Им отнюдь не следует знать, что мы собираемся постепенно вытеснить „тройку“. Мы — союз верных фюреру. У нас нет честолюбивых помыслов. И если каждый из нас будет поддерживать перед фюрером другого, то вскоре мы будем сильнее всех прочих и сможем возвести вокруг фюрера прочный защитный вал!»

Геббельс возвращался очень довольным: «Из этого что-то выйдет! Вы не находите, что Геринг прямо-таки ожил?» В последние годы я, действительно, не видел Геринга таким свежим, решительным и отважным. Во время продолжительной прогулки по мирным окрестностям Оберзальцберга Геринг и я поговорили о карьере, которую пробил себе Борман. Я со всей откровенностью поведал ему, что Борман нацеливается не менее, не более, как на то, чтобы стать преемником Гитлера и что он не остановится ни перед чем, чтобы его, Геринга, да и всех нас оттеснить от Гитлера. Я упомянул также, что Борман теперь не упускает ни малейшей возможности для подрыва авторитета рейхсмаршала. Геринг внимал с нарастающим напряжением. Рассказал я и о чаепитиях у Гитлера в Оберзальцберге, из которых Геринг был исключен. Там я мог наблюдать тактику Бормана в непосредственной близости. Он никогда не идет в открытую, он осторожненько обыгрывает всякие мелочи, которые срабатывают затем по своей совокупности. Так, во время одного из чаепитий Борман, чтобы навредить Шираху (нужен комментарий — В.И.), высказывал довольно ядовитые вещи о его пребывании в Вене, когда же Гитлер в этой связи высказал некоторые критические замечания, то Борман осторожно и тонко не согласился с ними. Напротив, он тотчас же принялся расхваливать Шираха, но так, чтобы похвалы эти сохраняли определенный негативный привкус. Примерно через год Борман добился того, что Гитлер стал скварно, почти враждебно относиться к Шираху. Теперь Борман в отсутствие Гитлера с презрительной миной отваживается на следующий шаг и внешне как бы безобидно, а по существу — уничтожающе может заметить, что фюрер отлично вписывается в атмосферу Вены, где и без того все интригуют всех. Примерно таким же образом, добавил я, Борман будет подтачивать и его, Геринга, авторитет.

Конечно, труда это для Бормана не должно было составить. Геринг давал немало поводов. Как раз в те же дня Геббельс каким-то извиняющимся тоном высказался о «одеяниях в стиле барокко», производящих на тех, кто не знает Геринга ближе, довольно-таки комическое впечатление. По усвоенной им манере держаться как-то не заметно, чтобы он отдавал себе отчет в своей несостоятельности как главнокомандующий люфтваффе.

Много позднее, в начале 1945 г., Гитлер как-то во время «ситуации» самым презрительным образом, перед всеми участниками, оскорбил своего рейхсмаршала. Геринг посетовал тогда горестно адъютанту Гитлера от ВВС Белову: «Шпеер был тогда со своим предостережением совершенно прав. Теперь Борман добился этого». Геринг ошибался — Борман добился своего еще в начале 1943 г.

Чуть позже, 5 марта 1943 г., я полетел в ставку, чтобы получить некоторые распоряжения по производству вооружений. Но главным образом я хотел продвинуть замысел союза между мной, Герингом и Геббельсом. Без особых трудностей мне удалось испросить у Гитлера приглашение Геббельса в ставку. Мысль, что разговорчивый министр пропаганды составит ему общество на один день в уединении ставки, пришлась ему по душе.

Геббельс прибыл в ставку тремя днями позднее меня. Он отвел меня в стороны: «В каком настроении фюрер, господин Шпеер?» — спросил он. Я поделился с ним впечатлением, что по отношению к Герингу Гитлер довольно холоден. Я посоветовал быть осторожным. Лучше всего пока не форсировать события. Поэтому я и сам, после короткого зондажа, не стал углубляться. Геббельс согласился: «Возможно, Вы правы. Пока к фюреру не стоит лезть с Герингом. Это может все испортить».

Массированные воздушные налеты, продолжавшиеся уже несколько недель и почти не встречавшие отпора, еще более ослабили и без того пошатнувшиеся позиции Геринга. Уже при одном только упоминании его имени Гитлер возбуждался, сыпал обвинениями в просчетах планирования и организации войны в воздухе. Как раз в этот день Гитлер — и не впервые — высказал опасение, что при продолжающихся бомбардировках будут разрушены не только города, но и в первую очередь непоправимо может надломиться дух народа. Гитлер впадал тогда в то же заблуждение, что и британские стратеги войны с воздуха.

Геббельса и меня Гитлер просил к обеду. Странным образом в таких случаях он не приглашал Бормана, без которого во все остальное время совершенно не мог обходиться. В этом смысле он обращался с Борманом всего лишь как с секретарем. Воодушевленный приездом Геббельса, Гитлер казался в этот день оживленнее и разговорчивее, чем я его знал по другим своим приездам в ставку. Он воспользовался подходящим случаем, чтобы дать выход своим чувствам и, как это чаще всего и бывало, отзывался о своих сотрудниках, исключая присутствующих, весьма пренебрежительно.

После обеда со мной распрощались, и Геббельс пробыл с Гитлером несколько часов наедине. То, что Гитлер меня, впрочем, не без комплиментов, выпроводил, соответствовало четко соблюдаемому им разграничению различных людей и сфер их деятельности. Вновь я появился только уже к «ситуации». А ужинали мы снова все вместе. Гитлер приказал разжечь камин, слуга принес бутылку вина. Мы просидели почти до самого раннего утра, расслабившись, почти уютно. Я больше помалкивал, Геббельс же умело развлекал Гитлера. Он делал это с огромным красноречием, отточенными фразами, гда нужно — с иронией, с восторгом в тех местах, где Гитлер этого ожидал, с сентиментальностью, если момент и сам предмет рассказа это позволяли, со сплетнями и любовными историями. Как настоящий мастер своего дела он все перемешивал: театр, кино и все времена. Гитлер выслушивал, как всегда, очень подробные рассказы о детях семейства Геббельсов — о их забавных словечках, о их любимых играх; какие-то их особо сметливые высказывания и в эту ночь отвлекали Гитлера от его забот.