Ученик чародея - Шпанов Николай Николаевич "К. Краспинк" - Страница 74

Оживившийся было при этом рассказе полицейский комиссар сразу утратил интерес к делу, стоило ему услышать, что исчезнувшие пассажирки принадлежали к группе «католичек-паломниц», которую сопровождал агент благотворительного «братства святой Изабеллы». Комиссар не счёл нужным сказать седоусому моряку то, что сказал бы другому, помоложе:

— Стыдно не знать такую фирму! Претензии к «братству Изабеллы» так же бесплодны, как жалобы на господа бога.

А всё, что с этой минуты говорил капитан Хуль, казалось входило в одно ухо полицейского комиссара и тут же вылетало в другое. Он даже не дал себе труда записать имя агента суперкарго Арвида Квэпа. Когда капитан окончил рассказ, комиссар положил перед ним пустой бланк и, указав место внизу листа, сказал:

— Вот здесь.

— Что?

— Подпись… Протокол…

— Но тут же ничего не написано.

— Не беспокойтесь, я все напишу потом, — любезно улыбнулся комиссар.

— Мне было бы всё равно, что вы тут напишете, — сказал Хуль, — если бы не могло оказаться, что во всем окажусь виноват я сам. Лучше уж вы запишите при мне то, что я сказал.

В раздумье поковыряв в зубах, комиссар отговорился недосугом и велел капитану зайти на следующий день.

Друзья объяснили капитану Хулю: «братство Изабеллы» занималось обменом женщин между Европой и Южной Америкой. Из Европы оно перевозило в публичные дома латинской Америки «светлый товар» — итальянок, француженок, немок и главным образом белокурых уроженок Австрии; в Европу привозили «тёмный товар» — креолок, мулаток и негритянок. Но не это заботило Кнуда Хуля, и Квэп не был первым представителем подобного промысла, которого норвежец встретил на своём капитанском веку. Речь шла о другом: если по наблюдениям и предположениям Хуль соглашался с тем, что первая из двух исчезнувших пассажирок попросту покончила с собой, бросившись в море, то вторая вовсе не походила на человека, готового к самоубийству. Кое-что в поведении Квэпа наводило капитана на мысль, что очутиться за бортом ей помог именно этот агент «братства Изабеллы».

Хуль не был детективом-любителем. Разобраться в том, так это или нет, и в обстоятельствах, послуживших поводом к убийству, капитан предоставлял полиции. Но он сам не желал нести ответственность за случившееся. Между тем поведение полицейского комиссара убедило Хуля в том, что итальянская полиция не намерена заниматься этим делом. Поразмыслив, капитан потратил вечер после окончания разгрузки «Оле» на то, чтобы написать письмо в редакцию газеты, — он все ещё думал о том, чтобы оградить себя. Он ещё не знал, в какую газету пошлёт это письмо и прочёл его вечером в кругу таких же, как он сам, капитанов за столиком одного из портовых ресторанчиков. Часть слушателей одобрительно покачивала головами, другие посмеивались над прекраснодушием, не идущим старому моряку.

Наутро Хуль отправился в первую попавшуюся редакцию, чтобы отдать письмо, а когда вернулся на судно, полицейский комиссар уже ждал его.

— Вот, я принёс бумагу, — сказал он удивлённому такой любезностью капитану. — Теперь советую подписать. — И комиссар повернул капитану последнюю страницу густо исписанного протокола.

— Разрешите прочесть? — спросил Хуль.

— Вы же не знаете итальянского…

Хуль действительно не знал языка, но он позвал кочегара-итальянца и велел перевести написанное. Из перевода он узнал, что де сам он только для того и явился в полицию, чтобы отвести от синьора Квэпа всякое подозрение в убийстве женщины.

— Ну, что же, — раздражённо ответил комиссар, — раз так — вам придётся ещё разок пройтись к нам, в полицию.

— Хоть сейчас, — отрезал капитан.

— Нет, попозже вечерком, — ответил комиссар любезно, — тогда не так жарко! — и покинул пароход, даже не отведав из бутылки, поставленной на стол капитаном. Именно это и удивило больше всего капитана: он почуял неладное.

Вечером Хуль пошёл в управление портовой полиции. Часа два он препирался с комиссаром из-за подробностей, которые хотел занести в протокол. Когда они покончили с протоколом, на улице была уже ночь. Работы в порту окончились. Он затих и обезлюдел.

— Проводите капитана, — сказал комиссар полицейскому, присутствовавшему при опросе. Тот козырнул и молча последовал за Хулем. Прежде чем затворить за собою дверь кабинета, полицейский оглянулся на стоявшего за письменным столом комиссара. Тот молча кивнул головой, словно прощался с широкой спиной моряка, где его синий китель немного лоснился на могучих лопатках. На свою беду капитан Хуль не обладал наблюдательностью, которая помогла бы ему заметить этот сигнал комиссара и то, что за ближайшим углом сопровождавшего его полицейского сменил не кто иной, как… Квэп.

Прошли сутки. Капитан парохода «Оле Свенсен» Кнуд Хуль не вернулся на свой пароход. Тот же полицейский комиссар, в том же самом кабинете подписал протокол о смерти неизвестного, по всем признакам иностранного моряка, задушенного ночью на территории порта.

Весьма вероятно, что случай на «Оле Свенсене» и смерть капитана Хуля не заслуживали бы того, чтобы ими заниматься здесь, на страницах отчёта об антисоветской антидемократической диверсии. Десятки тысяч женщин томятся в позорных клоаках мира, сотни из них, не выдержав унижений, кончают с собой; и Кнуд Хуль не был первым моряком, бесследно исчезнувшим в потёмках попутного порта. В биографии Арвида Квэпа это происшествие было лишь одною из вех, не вносивших ничего нового в его образ. Но одно обстоятельство заставило нас задержать внимание читателя на этих воспоминаниях сонного Квэпа: возможность проследить ещё одну из линий его связи с отцом Язепом Ланцансом. Мы не собираемся здесь морализировать по поводу хорошо известной «морали» иезуитов. Нас интересует лишь логика развития отношений между отцом-иезуитом, доверенным лицом Ордена, организатором Католического действия, фактическим примасом римской церкви среди «перемещённых» прибалтов — епископом Язепом Ланцансом и беглым серым бароном, бывшим айзсаргом, убийцей и поджигателем, бывшим эсэсовцем, палачом нацистского лагеря «Саласпилс», провокатором и шпиком в лагере № 217 для «перемещённых» — Арвидом Квэпом. Нас интересует то, что эти двое — давнишние сообщники. Во всех их делах «идеологическим» вдохновителем являлся Язеп Ланцанс, как и подобает высоко эрудированному отцу-иезуиту, а физическим исполнителем был грубый, не привыкший много размышлять Арвид Квэп.