Крепостная маркиза - Шкатула Лариса Олеговна - Страница 56

— И кучера, — подсказала Соня. А почему, собственно, она должна стесняться перед этим нуворишем? Она себе титула не покупала. Род Астаховых такой древний, что заглянешь в глубь веков — голова закружится.

Слуга молча увлек за собой Мари, которая, уходя, оглянулась на Соню, и та едва заметно кивнула — мол, не беспокойся, я не дам тебя в обиду.

В огромной зале — язык не повернулся бы назвать ее гостиной, ибо это была именно зала с натертыми до блеска штучными полами и огромным посреди нее столом, вся в зеркалах, парчовых занавесях, с расписным плафоном на потолке — не хуже, чем в Версале.

— Ну и как, ваше сиятельство, вам нравится мой домишко? — спросил граф-хирург, усаживая Соню на один из резных стульев красного дерева.

— Если вы хотели меня поразить, вам это удалось, — сказала Соня.

Шастейль расхохотался.

— Вам тоже здесь не слишком уютно?

— Меня, признаться, устраивают более скромные жилища.

— Но ваш замок… Разве в нем все не так же величественно?

— Увы, для того, чтобы мой замок выглядел так же, нужно состояние не меньше вашего, — усмехнулась Соня.

— И у вас его нет, — понимающе кивнул граф. — Я понимаю, что это не всегда совпадает: богатство и титул. Уж вам-то покупать его не пришлось бы, не так ли? В ваших жилах течет кровь многих поколений князей. На одну кожу вашу стоит лишь взглянуть — такой никакими притираниями не добьешься.

— То есть в моей знатности вы уверены.

— Порогу не скроешь. — Шастейль откинулся назад и покачался на ножках стула. — Поклен, вы доставили мне удовольствие, привезя такую очаровательную гостью.

Доктор многозначительно покашлял, но ничего не сказал.

— Неужели у вас, с вашим богатством и… внешностью, есть недостаток в гостьях? — поинтересовалась Соня, пригубив из бокала восхитительного рубинового вина, которое налил ей очередной ливрейный слуга.

— Представьте себе, — нарочито тяжело вздохнул тот. — Люди не могут простить мне, что какой-то лекаришка, который продолжает лечить больных, посмел покуситься на святая святых аристократии, на то, что отличает их от других смертных. Титулы!

Увы, одних титулов мало, и они стали торговать своими регалиями. Чтобы ненавидеть тех, кто способен их купить. Например, я с легкостью мог бы купить себе, место при дворе, но подозреваю, что там мне будет слишком скучно…

— Жан, я тебя не узнаю, — наконец подал голос Поклей. — Ты даже не поинтересовался у княжны, что привело ее к тебе, а вместо этого говоришь не переставая, так что ее сиятельство может подумать, будто я привез ее не к великому хирургу, а к какому-то титулованному шарлатану.

— А я полагал, что мое имя в особом представлении не нуждается. Или еще не весь Дежансон его знает? Ах да, вы же еще не познакомились с самыми известными людьми города.

Кажется, этот Шастейль от скромности не умрет.

— Именно так я и подумала, — созналась Соня, глядя прямо в его черные как ночь глаза, — что доктор Поклен несколько… преувеличил ваши способности.

— И вам захотелось уйти? — он ответил ей таким же прямым взглядом.

— Если бы дело касалось меня лично, я бы так и сделала.

— Потому что я купил себе титул?

— Потому что вы, как говорят у меня на родине, решили пускать пыль в глаза.

— Неплохо сказано, — расхохотался Шастейль. — Но что мне еще остается, раз аристократы меня не признают? Сами-то они постоянно… пускают эту самую пыль, хвастаются друг перед другом. А мне нельзя?

В голосе его прозвучала скрытая обида. Соне даже на миг стало его жалко: совсем как мальчишка!

— Если доктор Поклен не преувеличивает и вы действительно выдающийся хирург…

— Ты польстил мне, дружище, — отвел глаза в сторону Шастейль, обращаясь к Поклену. — Разве не так?

— Не так.

— Вот видите, — подхватила Соня, — титул может купить всякий… богач. А разве купишь умение, талант? Кроме того, у вас есть одно преимущество.

— Какое? — теперь Шастейль смотрел уже по-другому, словно взял и снял некую личину, которая ему самому опротивела.

— Люди всегда болеют.

Он облегченно улыбнулся и с особой симпатией взглянул на Софью.

— И вы хотите, чтобы я…

— Я хочу, чтобы вы помогли моей служанке.

— Но зачем? Никто из моих знакомых… аристократов никогда не заботился о слугах. Если вас не устраивает ее внешность, наймите другую.

— Кажется, вместо лечения вы стали давать советы?

Или вы решили отказаться от врачебной практики?

Граф взглянул на нее с нарочитым удивлением, хотя в его глазах притаились смешинки. Нарочно, что ли, он выводит ее из терпения?!

Но Шастейль не стал затягивать паузу, заметив, что его гостья начинает злиться.

— Да, у вас есть чему поучиться выскочке.

— И чему же?

— Вот такому высокомерному, прошу меня простить, и надменному взгляду.

— Может, хирургия вас больше не интересует?

Он хмыкнул и подергал себя за мочку уха. Казалось, Сонина злость его все больше веселила.

— Хорошо, хорошо, мир! Вы ведь не сердитесь на меня на самом деле, нет? Я неудачно пошутил. Прошу прощения. Хотите стану перед вами на колени?

— Ради бога, не надо! Я согласна все забыть, — воскликнула Соня. Чего, в самом деле, она так раскипятилась?

— Позвольте мне, в знак того, что я получил прощение, поцеловать вашу руку. — Шастейль встал из-за стола и смиренно склонился перед Соней, чтобы тут же обрести серьезный тон. — Припоминаю: ваша служанка уродлива. Это пока мое первое и единственное впечатление, ибо все свое внимание я направил на ее госпожу.

— Но теперь вы готовы осмотреть Мари?

— Еще не было случая, чтобы я отказал пациенту, — строго заметил Жан Шастейль — он больше не паясничал. Впрочем, он тут же улыбнулся и опять стал напоминать хвастливого мальчишку. — Но вина-то я вам могу предложить? Знаете, сколько стоит эта бутылка?

Соня нарочито шумно вздохнула, но не преминула упрекнуть:

— Ну, кто рассказывает об этом гостям? Хотите, чтобы вино застряло у них в глотке, а вы, врач, — тут как тут? Странным образом вы приобретаете себе пациентов.

24

— Выпьем за здравомыслие нашей дамы, которая достаточно тверда, чтобы не поддаваться на провокации, — сказал самому себе граф и отпил изрядный глоток.

— Вы обиделись? — спросила Соня, ругая себя мысленно за то, что из нее наружу вылезла неизвестно откуда взявшаяся надменность.

— На что я могу обижаться, — понурился хозяин. — Я и сам не понимаю, что на меня нашло. Но когда я выглянул в окно и увидел, как вы выходите «из кареты, как ступаете на снег своими изящными туфельками, как грациозно держите красивую головку, я подумал: вот аристократка, которой не надо ничего покупать, за нее все уже сделали благородные предки.

— Как вы правильно заметили, мои туфельки чересчур изящны для нынешней погоды.

— Я такого не говорил…

— А знаете почему? Потому что, как выяснилось, я совершенно не умею сама о себе заботиться. Мой поспешный отъезд из Петербурга, события, которые вовлекли меня в свой бурный поток по приезде во Францию, не давали мне возможности осмотреться и подумать хотя бы о своем гардеробе. Знали бы вы, как я замерзла в своих не по сезону туфельках всего за те несколько мгновений, что шла от кареты к входной двери вашего дома! Вот тем аристократы и слабы перед другими сословиями: своей неприспособленностью, неумением устраиваться в жизни без посторонней помощи. Так что благодарите бога, что он сначала дал вам возможность научиться жизни, а уж потом дал богатство…

Граф Шастейль — так есть у него эта злосчастная приставка или нет?! — посмотрел на Соню с новым интересом.

— Надо же, я никогда прежде не рассматривал свою жизнь с такой точки зрения. Более того — тем, кто интересовался, как я сумел так разбогатеть, нахально врал, что изобрел эликсир богатства. И когда у меня спрашивали, продаю ли я его, отвечал, что продаю, только очень дорого. Чтобы его купить, надо заплатить просто несусветные деньги.