Крепостная маркиза - Шкатула Лариса Олеговна - Страница 14

Она посмотрела на Соню с надеждой. Мол, я рассказала вам свою тайну и надеюсь, что вы никому о ней не скажете.

Теперь все стало на свои места. А то Соне показалось, что мадам Фаншон испугалась. Француженка считала тайной для всех то, что лежало на поверхности.

Интересно, маркиз Антуан предлагал когда-нибудь ей свою руку и сердце? Вряд ли. Он не мог на ней жениться. Аристократ, маркиз… Словно назло общественному мнению, перед смертью он женился на Агриппине. Раз общество осуждало его любовь к мадам Фаншон, пусть теперь злословят по поводу его странного брака с иностранкой. Да еще и простолюдинкой. Между тем Сонина визави, делая некоторое усилие — частенько, наверное, приходилось ей вот так смирять свою гордыню, — поправилась:

— Мне лично ничего не надо. Разве что мальчикам… на обзаведение хозяйством… Они себе уже и невест присмотрели, да только мы все никак не наберем достаточно денег…

Она прервала себя, застеснявшись: вдруг Соня подумает, будто она жалуется.

— Каждый отец думает о своих наследниках на пороге вечности, — сказала Соня, — и в этом нет ничего постыдного.

— Ах, ваше сиятельство, в последнее время маркиз де Баррас и сам, кажется, испытывал денежные затруднения…

Соня вдруг подумала о том, как злился на отца Флоримон, вынужденный на осуществление своих планов добывать деньги любыми средствами, в то время как в подземелье замка его родного отца лежало такое богатство! Вот он и не смирился с тем, что должен делить его с какой-то иностранкой. И вообще с кем-то делить то, что целиком можно взять ему одному. Старый замок, понятное дело, он не считал капиталом. В него, наоборот, надо было бы вложить немало средств, чтобы он обрел прежнее величие.

Но, насколько Соня знала, прежде у маркиза были и земли, и леса… Вряд ли он всего лишь проживал « свое богатство. Может, он куда-то вкладывал деньги, потому другим и казалось, что он обеднел? Странно, что оба друга — и русский, и француз — на пороге смерти оказались не слишком состоятельными. По крайней мере, на взгляд окружающих.

Но полно раздумывать о деньгах маркиза! Это даже невежливо вот так, посреди разговора с мадам Фаншон, углубляться в свои мысленные рассуждения о чужих деньгах.

— Нас предупредили, что завтра в замок приедет нотариус, — сказала Соня, — и тогда, думаю, мы все узнаем о последней воле маркиза.

— Так вот почему нотариус передал, что завтра меня с сыновьями ждут в замке, — несколько растерянно проговорила мадам Фаншон. — Вы не будете возражать?

— Как я могу возражать? Да и маркиза наверняка не будет против. Вы наравне со всеми имеете право знать, что написано в завещании.

Значит, старый маркиз ничего не сказал про подземелье и сложенное в нем золото своей любовнице?

А вот сын как-то все равно о сокровище узнал.

Антуан де Баррас до последнего момента пытался сохранить в целости то, что принадлежало ему и умершему другу… Охранял, да охраняемое из рук вырвали. Может, именно этого и не смог пережить старый Антуан, а вовсе не зелья, которым напоил его любимый сыночек. Неужели Флоримон ухитрился вывезти из подземелья все золото? А если вывез, куда смог его спрятать? Это ведь не несколько слитков.

Сотни пудов!

Соня отчего-то сейчас явственно представила себе, как долгие годы Антуан де Баррас фунт за фунтом выплавлял это золото на своей тайной фабричке.

Интересно, у него были на ней какие-нибудь рабы из Африки или он нанимал работников и платил им за молчание? Как удалось сохранить все в тайне?

Итак, год за годом плавилось в слитки золото, и тщетно Антуан ждал приезда русского друга, который вложил в его производство почти все свои деньги. И, как выяснилось, не прогадал.

Если бы в свое время деда Сони Астаховой не убили, он приехал бы во Францию, где друзья-товарищи поделили бы полученное золото, превратив его поначалу в деньги, имеющие хождение в государстве Французском. Или в драгоценности. Наверняка у Еремея Астахова был разработан план, как это сделать. А вот Соня себе и представить не могла, как удалось бы пользоваться золотыми слитками, не вызывая законного интереса у министерства финансов Франции.

Тот, кто много лет назад убил князя Астахова, и не подозревал, что своим поступком обездолил сразу две семьи. Кроме того, что лишил жизни талантливого ученого.

Это все, конечно, к тому, что в подземелье осталось золото. Должно было остаться! Ведь Эмиль нечаянно запер в нем вора в момент кражи!

Опять Софья стоит и гадает, что осталось в подземелье. Вот когда закончатся связанные с погребением умершего процедуры, можно будет все и узнать.

Похороны выглядели пышными. Надо сказать, немало тому способствовали усилия Софьи. Она отдала Патрику один из двух оставшихся у нее перстней — свой, как говорится, военный трофей.

В свое время их сняла с убитых одна французская девушка, оказавшая немалую помощь княжне. Сначала Соня отказывалась их брать. Еще отец рассказывал о случаях мародерства среди русских солдат, которые воевали со шведами, и о том, как сурово расправлялись с ними за это командиры.

Но девушка — ее звали Люси — объяснила свои действия просто: «Не мы, так крестьяне, что их хоронить станут, снимут!» И Соня дрогнула. Ей представилось, как далеко придется добираться одной, без сопровождения, до самой Австрии, и как ей могут понадобиться средства, которые не у кого и негде будет взять.. — Словом, она оправдала себя тем, что выполняет поручение самой королевы Франции, а не просто путешествует. В таком случае она как бы оказывалась на военном положении, где действовали уже совсем другие законы.

И теперь, когда, как сказала бы ее покойная матушка, не до жиру, быть бы живу, она уже не думала о том, каким образом ей достались перстни.

Маркиза похоронили в фамильном склепе, уже достаточно одряхлевшем. Видимо, оттого, что у покойного ныне маркиза Антуана не доходили до него руки. Соня пообещала себе, что, как только у нее появится достаточно денег, она прикажет навести здесь порядок: сменить ограду, подправить кое-где развалившуюся кладку… Вот интересно: она упорно говорила — даже мысленно! — не «если появятся», а «когда появятся». Значит, надеется в глубине души, что золото цело.

Конечно же. Соне следовало быть поаккуратнее с деньгами, что оставил ей супруг Григорий, но они таяли на глазах. Однако как можно не тратить деньги вообще? Теперь — хочешь не хочешь! — в подземелье придется спускаться, несмотря на все страхи и… на все привидения, вместе взятые…

Патрик по ее распоряжению нашел-таки по сходной цене трех крепких лошадок — серых в яблоках, как и хотела ее сиятельство, и даже оставил их хозяину задаток. Мизерный, конечно, все, что в этих условиях могла позволить себе Софья. Но в этот день, как, впрочем, и в следующий, им оказалось не до устройства выезда.

Теперь Соня оценила по достоинству, насколько Патрик может быть незаменимым. Знал бы он, что это произошло только теперь! При том, что между ними так и не состоялось настоящего объяснения.

Пока что Соня лишь отдавала приказания, которые Патрик выслушивал с невозмутимым лицом и говорил всего одно слово:

— Сделаю.

А то и просто согласно кивал.

Агриппина могла распоряжаться лишь кухаркой, которую прислали из деревни — Соня попросила об этой мадам Фаншон, — а остальные хлопоты легли на плечи Патрика. Он, как потом оказалось, вовсю использовал ту повозку, которую как бы арестовали в своем амбаре Агриппина с Эмилем. Привез священника, гроб и венки, на другой день на ней же гроб с покойным отвезли на кладбище к семейному склепу маркизов де Баррас.

Соню с Агриппиной вез в карете покойного маркиза Эмиль. Остальные жители Дежансона, которые провожали старого маркиза в последний путь, добирались кто на чем. Основная масса шла пешком. Благо путь до кладбища оказался близкий.

Соня еле дождалась, когда окончатся все траурные церемонии и она сможет остаться с Агриппиной с глазу на глаз. Не то чтобы она в момент очерствела и, кроме золота, ее ничего не волновало, но от того, есть ли оно еще или нет, зависело, как Соне строить свою дальнейшую жизнь.