Емельян Пугачев. Книга 2 - Шишков Вячеслав Яковлевич - Страница 218

Вот он заскочил на вышку, воззрился через «глядельную» трубу в сторону оврага, закричал:

— Дай духу!.. Шпарь еще! Зашевелились, скаженные!

Голицын с тремя офицерами стоял на невысокой сопке. Наблюдая происходившее в овраге, он выкатил удивленно глаза и гулко закричал команду:

— Прими влево!.. Пехота, влево!.. Ах, дьяволы!.. Представьте, господа, навесным жарят, — сказал он, обращаясь к офицерам. — Кавалерия, вправо! Повзводно, в пра-а-во!.. — И снова к офицерам:

— Мечутся, как угорелые… Орлов и вы, Веселаго, скачите, перестройте ряды… (Офицеры двинулись через глубокие снега.) Ах, дьяволы! Валятся, валятся мои…

Батюшки! Бомбы… Да еще с каким эффектом рвутся!.. Фу ты!..

Обе колонны, то есть пехоту и четырнадцать эскадронов, пришлось вывести из «спасительного» оврага и построить значительно дальше от крепости.

Две главные высоты, командующие над местностью, Пугачёвцы прозевали занять. Их захватил Голицын и поставил там пушки. Оставалась еще в левой стороне третья высота. Опасаясь, что её займут мятежники и выставят на ней свои пушки, Голицын направил туда батальон князя Одоевского с четырьмя орудиями.

С трудом прокладывая себе через снега дорогу, батальон уже успел подняться на половину высоты. И вдруг из лесу, что сзади сопки, вымахнули конные башкирцы и татары, конная сотня заводских работников и большая толпища набеглых крестьян с топорами, с дубинами. И вся эта масса с гиканьем, свистом, ревом устремилась на врага. Батальон Одоевского, изумленный столь нежданным нападением, опешил. Завыли стрелы, затрещали ружья.

Весь крепостной вал был усеян любопытными. Пугачёв кричал на вышке:

— Дай бою! Дай бою!.. Грудью, грудью, детушки! — Он знал, что его слова не долетят до сопки, но уже так, само собой, кричалось. Он весь кипел, глаза пылали. Он велел бросить к лесу на подмогу сотню илецких.

Битва длилась недолго. На сопке снег взлетал облаками, кони взвивались на дыбы, люди падали десятками. Под напором Пугачёвских всадников одоевцы начали скатываться со склонов сопки. Бросив четыре свои пушки и обоз с припасами, они стали спешно отступать.

— Ур-ра!.. Ур-ра-а-а! — радостно раскатывалось по всей крепости: Пугачёвцы приветствовали с вала победителей.

К сопке выехал Чумаков, чтоб установить на её вершине отбитые у врага орудия.

Утро выдалось солнечное. Снега кругом ослепительно сверкали. Стоявшие на валу люди жмурились. У Пугачёва за последнее время болели глаза, воспалившиеся от весеннего солнечного света в снежных степных просторах.

Поэтому на его лицо была приспущена сетка из черного конского волоса.

Он был на той же самой сторожевой вышке, на которой полгода тому назад стоял во время боя отец Харловой — старик Елагин. Окинув бодрым взором выстроившиеся внутри крепости войска свои, Пугачёв остался доволен их молодецким видом. Это не безликая толпища собранных с бору да с сосенки людей, это хотя и недостаточно вооруженная, но все же благоустроенная армия. Над созданием её долгие месяцы старались Овчинников, Шигаев, Падуров, Чумаков, Творогов, позднее — офицер Горбатов, а наипаче — сам Емельян Иваныч. Его железной волей и неусыпными заботами многотысячная масса превратилась во внушительную боевую силу. Казачьи конные полки стояли со значками, пешие полки с боевыми знаменами, в стороне — три сотни лыжников.

— Добро, зело! Гарно, — проговорил кто-то подле Пугачёва.

— Гарно-то гарно, да не вовсе, — подал в ответ голос Емельян Иваныч.

Он прикидывал в уме да сравнивал силы свои и вражьи.

Выходило так. У него, Пугачёва, народа под десяток тысяч, у Голицына тысяч до семи. Зато у Пугачёва всего-навсего тысяча двести семьдесят ружей, а у Голицына — не менее семи тысяч штук огнестрельного оружия; у Пугачёва тридцать восемь пушек, у Голицына все восемьдесят.

— Да, плохо, брат Афанасьич, плохо, — бросил Пугачёв подошедшему Овчинникову.

— Это чего, батюшка, плохо-то?

— Оруженья маловато! Огня у нас маловато! — И Пугачёв изложил атаману свои соображения.

— Зато народу у нас гораздо больше супротив Голицына, ваше величество, — помявшись, сказал Овчинников.

— Так у нас — народ, а у Голицына — войско, Афанасьич… Чуешь, где ночуешь? Войско, говорю!

Крупных военных действий ни с той, ни с другой стороны еще не начиналось. Вскоре Голицын приказал открыть огонь по крепости. Пугачёв подал команду, и крепость тотчас ответила из тридцати орудий. Все кругом застонало. Галки и грачи сорвались с крепостных деревьев, темным облаком принялись кружиться над крепостью, оглашая воздух граем, затем скрылись за лесами. Жители городка попрятались в погреба, подвалы, многие из местной молодежи, похватав оружие, присоединились к Пугачёвцам.

Время от времени приподымая сетку, Емельян Иваныч, прищурившись, всматривался вдаль. Там, далеко-далеко, возле сопок, копошились среди снегов маленькие человечки — пешие либо конные, на крохотных, как кошки, лошаденках. Они карабкаются по склонам возвышенностей, втягивают на их взлобки смертоносные орудия. «Проворонили», — с досадой думает Пугачёв и, косясь через плечо на стоявшего рядом с ним офицера Горбатова, говорит ему:

— Проворонили, ваше благородие, сопочки-то? Ась?

— Мнится мне, государь, что ихние ядра едва ли до нас достигнут.

Дистанция, на мой взгляд, с двух дальних сопок более полутора верст.

— Навряд, Горбатов… Ось попробуем!

Пугачёв живо сбежал по ступенькам сторожевой вышки и приблизился к Павлу Носову:

— А ну-ка, стар человек, плюнь горяченьким! Эвот, эвот в ту сопочку, в толпишку.

Пушкари, в натуг работая, повернули забитую ядром пушку, Носов направил дуло, куда надо, Пугачёв проверил, сказал: «Так» и звонко крикнул:

— Горбатов! Присмотрись в трубу.

Пушка грохнула, откатилась на лафете, клуб порохового дыма задумчиво остановился на момент в воздухе и стал вздыматься вверх. С вышки Горбатов ответил:

— Недолет, ваше величество! Сажен с сотню не донесло…

— Чуть покруче надобно, — виновато сказал Павел Носов.

— Держи так, — возразил Пугачёв, наведя пушку. — Трохи-трохи пороху поболе всыпь.