Емельян Пугачев. Книга 2 - Шишков Вячеслав Яковлевич - Страница 147

— А этот верзила-то Захлыстов прозывается, житель из Бугуруслана. Оба мы посланы от жителей града челом бить, и хлеб с пирогами вам жителями досланы… Да, грешным делом, наши лошаденки схрумкали в дороге хлеб-от с пирогами, и нам-то понюхать не доспелось. Ах, ах!..

Прости уж, батюшка! Ежели не гневаешься за пирог-от, я дале буду сказывать…

— Толкуй, толкуй. Пирог новый испечем! — сказал Пугачёв, вслушиваясь в торопливую речь депутата.

— Я тебе по правде, я уж врать не стану — я ведь депутат, эвот и значок у меня золотой. А сам-то я грамотей. Шибкий грамотей я, у попа учился, — тараторил лысый, низенький мужичок в длиннополом заячьем тулупчике. Он, видимо, знал себе цену, старался вести себя независимо — то подбоченивался, то выставлял вперед ногу в непомерно большом сапоге, то подхватывал спускавшиеся рукава. — Живу я, значит, в Бугуруслане, и пронеслась там молва, что на Яике император объявился. А я, прямо сказать, не верю. Знаю, что Петр-то Федорыч давно умер, доподлинно мне это ведомо.

А вскорости и от государыни указы воспоследовали, что якобы появившийся — не кто прочий, как Емельян Пугачёв, беглый с Дону казак.

Пугачёва покоробило, он повел плечами, испытующе прищурил глаза на говорившего. И все присутствующие зашевелились, закашляли.

— Я и этому веры не дал, — наморщив прыщеватый лоб, продолжал, как ни в чем не бывало, мужичонка. — Все манифесты врут! Катерина и о Петре Федорыче публикацию давала, что скоропостижно помре, мол. Врет! Убили!..

Орловы его убили… Я то знаю, я депутат Большой комиссии…

— Стой, Давыдов! — прервал его Пугачёв. — Царица врала, и ты заврался, мелешь, как мельница. Как же меня убили, когда вот он — я?..

Пред тобой сижу.

— Батюшка, ваше величество! — запрокинув бородатую лысую голову и ударяя себя в грудь, закричал Давыдов. — Да теперичь-то, как своими очами-то тебя узрел, так и я в разум пришел, теперичь-то и я вижу, что ты царь Петр Федорыч! А ведь издаля-то не видно. А башки-то наши темные, вырабатывают плохо. И вот, ваше величество, извольте слушать… Намеднись наехали на наш Бугуруслан сто калмыков со своим старшиной, Фомою Алексеевым, разграбили все обывательские домы, и мой домишка претерпел, выгнали весь народ на площадь, спрашивают: «Кому служите?» Тут мы, старики, ответствуем: «Прежде служили государыне, а ныне желаем служить государю Петру Федорычу». — «Ну, коли желаете послужить батюшке, — говорит тут калмыцкий старшина, — так выберите от себя сколько-то человек да пошлите к самому государю для поклона и объявите самолично верноподданническое свое усердие». Вот нас двоих, самолучших людей, и выбрал народ-от, и пирогов напекли тебе, батюшка… Да вишь, с пирогами-то чего стряслось: лошади почавкали! Ах, ах, ах!

— О чем же просите, бугурусланцы? — спросил Пугачёв.

— Стой ужо! — встряхнул рукавами Давыдов. — А просим мы тако, ваше величество: воспрети наш Бугуруслан впредь зорить и жечь, да не можно ли, батюшка, каким способом награбленное возворотить?

Пугачёв с просителями всегда был обходителен. Он сказал, обращаясь к бугурусланцам:

— Ну, спасибо вам, детушки! Я велю, Давыдов, дать тебе указ, чтобы никто никакой обиды не чинил вам. А что у кого пограблено, ты сам разыщи и отпиши в мою канцелярию — для резолюции. Стало, Бугуруслан к моей державе отошел?

— Так, ваше величество! — воскликнул Давыдов, выпучив глаза и запрокинув голову. — Со всеми селениями к тебе приклонился. Я уж в дороге столковался с мужиками: вот вернусь — бекеты везде выставим, солдатишек казенных ловить учнем, оружаться станем супротив катерининских отрядов.

— Благодарствую! Почиталин, заготовь указ Гавриле Давыдову, ставлю я его там своим атаманом, и под его команду нарядить отряд в тридцать казаков. Доволен ли, друг мой?

— Ваше величество! — Давыдов повалился на колени.

— В другой раз, как поедешь ко мне с пирогами, так за лошадьми-то следи лучше. А то они у тебя сладкоежки.

— Да уж… Ах, ах, ах!.. Схрумкали, схрумкали, ваше величество! А пироги-то какие!.. С узюмом!

Давыдов и Захлыстов уходили обласканные. Пугачёв сказал:

— Ну вот, господа атаманы! Как видите — зачинаются великие дела. Что ни день, все к нам да к нам преклоняются народы. Это восчувствовать надо!

— Глаза его блестели, грудь от прилива чувств вздымалась. — А посему давайте-ка сегодня вечером поснедаем вместях, саблею учиним. А то как бы подарки-то, что атаман Арапов прислал нам, — белорыбицы разные да севрюжины провесные, — как бы, говорю, их тоже лошадки не схрумкали… Ась?

Все засмеялись, засмеялся и Пугачёв. Обратясь к Падурову, он сказал:

— Слышь-ка, полковник! А ты, как нито, принеси-ка сюды… как ее… карту эту самую с городами да с морями, кою мы взяли в Татищевой. Мы с тобой проверку учиним, что да что отошло к нам, какие заводы да жительства разные.

— Слушаюсь, ваше величество!

— Как-то, помню, зашел я в спальню сына своего любимого, а его граф Панин грамоте учит, карта на стене висит. «А ну-ка, Павлуша, — спрашиваю наследника своего, — покажь-ка, где Москва?» Он тырк пальцем. Я ему:

«Верно, — говорю, — молодец! А где Питенбурх?» Он опять тырк пальцем.

«Верно, — говорю, — хорошо стараешься. А где Киев-град?» Он тырк пальцем… «Врешь, — говорю, — это Уфа… Учись лучше, а то штаны спущу и выдеру. Не погляжу, что наследник!»

Все опять засмеялись, а Падуров, выждав, сказал, обращаясь к Пугачёву:

— Заждался вас, государь, дражайший наследник-то ваш. Вот как мы возле Оренбурга-то застоялись! Мы-то стоим, а время бежит, не ждет…

— Что задумал, полковник? Не тяни.

— Да что, ваше величество… Сказать правду, замечтался я этой ночью о всякой всячине… Взять, скажем, Москву. Слухи ходят, что и там ждет не дождется царя честной народ. А ведь Москва не Яик, государь.

Пугачёв молчал, отдувался, как если бы кто внезапно подкинул ему на плечи нелегкую поклажу.

— Ты это зря, полковник, насчет Яика, — ввязался в разговор старик Витошнов. — Оренбург нам почище всякой иной столицы… Опять же, какой дурак вперед лезет, ежели у него враг за спиной во всеоружьи?

— А я так мекаю, — гулко заговорил Максим Горшков, воззрясь на Пугачёва. — Оренбург, конечно, супротив Москвы птичка-невеличка… Одначе издревле сказано: не сули журавля в небе, а дай синицу в руки. Слыхал, Тимофей Иваныч?